Число зверя

— Номер шестьсот шестьдесят шесть! Голос лойферки* визглив и истеричен. В нем отражено все ее беспокойство и тревога. Весь непередаваемый, леденящий кровь ужас, который она испытывает, потому что совсем рядом, буквально в двух шагах стоит лагеркапо**. А лагеркапо может внезапно решить, что лойферка недостойна своей должности — что она, например, слишком мягка или недостаточно профессионально выкрикивает номера, которые сегодня должны пойти на аусен***. Причиной увольнения может стать даже дерзкий взгляд, в котором лагеркапо рассмотрел революционные мысли. И тогда лойферке придётся отдать плеть, висящую сейчас у неё на поясе, и встать в колонну заключённых, из которой в данный момент выходят безликие и безвольные фигуры — однотипные номера, отличающиеся только нашивкой на рубахе. Лойферка слишком привыкла к пище, которая позволяет жить, оставаясь человеком; к кровати, которая представляет из себя именно кровать, а не нары; к нормальной одежде и лёгкой работе и, что самое главное, к власти. Потерять все это значит сойти с ума. Поэтому лойферка придаёт своему голосу как можно больше злобы и истеричности, бросает на хефтлингов**** грозные взгляды и иногда поигрывает плетью, давая понять: достаточно малейшего повода, чтобы она пустила ее в дело. Иногда повод не нужен вовсе. Это происходит, когда лойферке начинает казаться, что лагеркапо сегодня в дурном настроении. Лойферку многие ненавидят, хоть и не решаются это показать. Ещё бы, ведь она носит плеть, а те, кто носит плеть — враги, и их следует бояться. И ненавидеть. Если, конечно, на такие эмоции хватает сил. Однако, номер шестьсот шестьдесят шесть не испытывает к лойферке ненависти. И совсем не потому что он превратился в мусульманина***** и уже неспособен на чувства. Номер шестьсот шестьдесят шесть испытывает эмоции, но в поведении лойферки нет ничего удивительного. Это нормально. Вот это все — норма. Нормально, что лойферка кричит и ругается. Нормально, что размахивает плетью, и периодически эта плеть опускается на спину или плечи того или иного номера. Нормально, что лагеркапо играет с пистолетом, а это значит, что сегодня во время работы непременно кого-нибудь застрелят. Это — рутина. Номер шестьсот шестьдесят шесть привык точно так же, как лойферка привыкла к власти. Номер шестьсот шестьдесят шесть знает, что по ту сторону колючей проволоки есть что-то замечательное. Какой-то прекрасный мир, где никто не хочет тебя убить или причинить тебе боль. Место, где не пахнет дерьмом и гнилым мясом, и даже не пахнет дымом, вырывающимся из труб крематориев. В Биркенау есть четыре крематория и совсем нет чистого воздуха. Номер шестьсот шестьдесят шесть знает, что есть такое понятие, как «чистый воздух», но уже не помнит, как это ощущается. Номер шестьсот шестьдесят шесть не помнит не только это, но и ещё очень, очень многое. Например, своё имя. Да, когда-то у него было имя, состоящее из букв, но с тех пор, как на его правой руке вытатуировали три шестерки, оно начало забываться, и однажды совершено стерлось из памяти. Правильно, зачем номеру шестьсот шестьдесят шесть лишняя информация. Вместо этого куда полезнее помнить, как звучит на немецком «шестьсот шестьдесят шесть». Ещё номер шестьсот шестьдесят шесть не помнит свою жизнь до Биркенау. Как выглядели его дом и родители, чем он занимался, где учился и работал. Да, какие-то призрачные воспоминания о мире снаружи сохранились, но они явно не имели никакого личного отношения к номеру шестьсот шестьдесят шесть. Для номера шестьсот шестьдесят шесть долгое время оставалась тайной даже его половая принадлежность. Однако, вскоре он вспомнил, что когда-то давно, когда он ещё помнил своё имя, на него напал и изнасиловал один охранник — из тех, кто носит автомат. Это помогло понять, что он, номер шестьсот шестьдесят шесть, — женщина. Вот только возраст определить никак не удавалось, ведь у всех хефтлингов одно лицо, одна фигура, один на всех лысый череп и пара бесцветных глаз, в которых не отражается душа. Номер шестьсот шестьдесят шесть знает, что есть господа, хозяева, которые владеют всем. Жизнью, смертью, болью, пищей. Они носят с собой автоматы и плетки, одеты всегда в красивую форму, много смеются и любят шутить. Очень часто их шутки заканчиваются смертью одного из хефтлингов, но ведь, если это доставляет радость кому-нибудь из хозяев, то почему бы и нет, верно? В конце концов, именно в этом цель существования любого хефтлинга — приносить радость и пользу господам-арийцам. Номер шестьсот шестьдесят шесть уважает хозяев и старается их не злить. Потому что номер шестьсот шестьдесят шесть любит и хочет жить. Сам не понимает, отчего, но совершенно точно любит и хочет. Наверное, это потому что у мёртвых только две судьбы: можно остаться гнить на земле и постепенно стать очень уродливым и вонючим, а можно отправиться в крематорий и вылететь через трубу прямо в небо. Это лучше, но все равно не то. Номер шестьсот шестьдесят шесть не хочет для себя ни того, ни другого. Ещё на свете существуют хефтлинги, которых чаще называют номерами. Хефтлинги должны слушаться, работать и терпеть. Если очень хорошо справляться с первым и со вторым, то можно избежать третьего. Так сказал им в первый день герр комендант. Номер шестьсот шестьдесят шесть думает, что никто ещё не смог это сделать. Потому что ещё никому не удавалось избежать страданий. Хефтлинги носят полосатую робу и не носят волосы. Кроме господ-арийцев и хефтлингов есть промежуточное звено — функционерхефтлинги. Это те, кто раньше был обычными номерами, но потом получил хорошую робу и специальную нашивку. А также плеть и право носить волосы. Наверное, они — идеал, к которому должен стремиться каждый номер, но для этого нужно делать много очень плохих вещей. Номер шестьсот шестьдесят шесть не хочет быть функционерхефтлингом не только поэтому, но и потому что это ужасно нервная работа. Если нет ничего, то нет и страха что-то потерять. А функционерхефтлинги очень часто бояться потерять свои привилегии. Это их самый жуткий кошмар. Номеру шестьсот шестьдесят шесть даже жаль их. Сегодня их отобрали для работы в поле. Нужно копать траншеи. Номер шестьсот шестьдесят шесть не очень сильно старается, потому что им все равно придётся заниматься этим целый день. Нужно, чтобы сил хватило на все шестнадцать часов. А ведь потом ещё будет апель******. По сравнению с этим побои, на которые так щедра лойферка, — мелочь. Одним ударом больше, одним меньше, какая разница. Полдня ушло на то, чтобы выкопать траншеи. После этого сразу же последовал новый приказ — закопать траншеи. Номер шестьсот шестьдесят шесть любит работать. Работа не позволяет лишним мыслям пробраться в голову. У номера шестьсот шестьдесят шесть есть тайна. Каждый вечер, после апеля, который длится обычно несколько часов, эта тайна выходит из сумрака, принимает гуманоидную форму. Тайна номера шестьсот шестьдесят шесть носит белый фрак и цилиндр, радужные кальсоны и малиновые сапоги. Номеру шестьсот шестьдесят шесть всегда очень жаль этот наряд, когда тайна садится рядом с ним на грязные нары. Правда, пятен никогда не остаётся, но номеру шестьсот шестьдесят шесть все равно очень жаль. У тайны прекрасные зелёные глаза, которые светятся в темноте. Это очень похоже на глаза кошки, принадлежащей лагеркапо. Номер шестьсот шестьдесят шесть любит кошек, но никогда не решается погладить ту, что принадлежит лагеркапо. Номер шестьсот шестьдесят шесть думает, что глаза — самое красивое, что есть в его тайне. Тайна номера шестьсот шестьдесят шесть любит смеяться и шутить. Совсем, как господа-арийцы. Но только вот эти шутки не сопровождаются ничьей смертью, и поэтому особенно сильно нравятся номеру шестьсот шестьдесят шесть. — Ты господин или хефтлинг? — спросил однажды номер шестьсот шестьдесят шесть. Тайна засмеялась и показала белые клыки, хотя ничего смешного не прозвучало. — Я господин. С тех пор номер шестьсот шестьдесят шесть обращался к своей тайне только на «вы». Тайна часто рассказывает о мире снаружи. Благодаря ей, номеру шестьсот шестьдесят шесть удалось многое вспомнить. Например, о существовании телефонов и автомобилей. Свободы и самостоятельности. Разума. Тайна часто говорит, что номер шестьсот шестьдесят шесть — самое разумное существо из всех, что она знает. — Ты человек? — спрашивает тайна. — Нет, я номер, — отвечает номер шестьсот шестьдесят шесть, чем вызывает довольную улыбку у своей тайны. Непонятно, почему этот ответ так радует тайну, но номер шестьсот шестьдесят шесть готов повторять это хоть всю жизнь, лишь бы видеть ее довольную улыбку. — Понимаешь, — говорит тайна, — там, снаружи, живут практически одни сплошные номера. И их бы можно было поставить на место, если бы не варварские законы, которые запрещают это делать. Так постепенно номера возомнили себя людьми и перестали подчиняться. — Это неправильно, — искренне ужасается номер шестьсот шестьдесят шесть, ведь всякому известно, что если номера забывают о своём месте, то начинается что-то жуткое. Господа начинают стрелять, а потом много хефтлингов гниют и воняют по всем углам — хоть вовсе не дыши. А ещё большее их количество отправляются в небо через трубу крематория. — Да, — соглашается тайна, — это патологически неправильно. Поэтому я люблю приходить сюда. Здесь все правильно, все на своём месте. Хефтлинги не пытаются занять чужое положение. — А меня вы любите? — спрашивает номер шестьсот шестьдесят шесть, с надеждой заглядывая в изумрудные глаза. Конечно, задавать такие вопросы господам непозволительно, но тайна добрая. Она ещё ни разу не ударила свой номер. Тайна смеётся, это хорошо. — Да, мой номер, я люблю тебя. Номер шестьсот шестьдесят шесть не помнит, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким счастливым, как в этот момент. — Я тоже очень люблю вас, моя тайна. Сегодня приходил Ангел Смерти и отбирал номера в свой кроличий садок. Это называется селекция. Ангел Смерти решает, кто отправится в небо, кто на работу, а кто — в садок. Многие номера делают все, чтобы отправится на работу — трут щеки, стараются казаться живее, чем есть на самом деле. Номер шестьсот шестьдесят шесть не пытается. Ведь на самом деле в этом никогда нет смысла. Это только даёт надежду бедным хефтлингам, но номеру шестьсот шестьдесят шесть уже нестрашно. Ангел Смерти долго смотрит в глаза номеру шестьсот шестьдесят шесть, затем переводит взгляд на его исхудавшее туловище. Номер шестьсот шестьдесят шесть думает, что Ангел Смерти красив. Ему так идёт эта форма, и улыбка у него хороша. Почти, как у тайны. Впечатление портит только небольшая щель между передних зубов, но номер шестьсот шестьдесят шесть не обращает на нее внимания. Ангел Смерти улыбается, и номер шестьсот шестьдесят шесть отвечает ему. Как хорошо, когда кто-нибудь улыбается, от этого становится тепло на сердце. Но с улыбкой тайны, конечно, никакая другая не сравнится. Ангел Смерти показывает налево рукой в белой перчатке. Номер шестьсот шестьдесят шесть идёт на дезинфекцию. Так им сказали, но он знает, что это неправда. Просто они стали не нужны господам-арийцам. В таком случае им незачем существовать. По щекам номера шестьсот шестьдесят шесть текут слёзы, ему так жаль покидать свою тайну. Но что это… Вот же она! Одета сегодня, как солдат, несёт в руках автомат. И улыбается. Прекраснее, чем Ангел Смерти. — Вы пришли, чтобы проводить меня в небо? — спрашивает номер шестьсот шестьдесят шесть. Тайна качает головой. — Я пришёл, чтобы забрать тебя. Пойдешь со мной? Номер шестьсот шестьдесят шесть думает, что ему показалось. Потому что хефтлинги должны слушаться, работать и терпеть. О радости в этой формуле ни слова. Но тайна повторяет вопрос. — Никто не спрашивает мнения хефтлингов. Но я пойду, куда вы скажете. На какое-то мгновение время замирает. Тайна берёт за руку свой номер, и их пальцы переплетаются. — Я встречу тебя на выходе. Не бойся. Номер шестьсот шестьдесят шесть входит в крематорий со счастливой улыбкой.