Число зверя

Первая жизнь: Царский джати* Тотхотеп — посвящённый Тоту — вошёл в судейский зал и поприветствовал истца и стражников, стоявших рядом с подсудимой с хопешами** в руках. Сару***, носящая имя богини Сешат, обвинялась в покушении на жизнь её начальника — старшего писца Сетау, выступавшего на суде истцом. Тотхотеп занял место судьи и пропел сперва гимн Маат — великой богине истины и супруге того, чье имя он носил, ибо в этот день, как и во все другие, надлежало выполнить закон правды и вынести преступнице справедливый приговор. А после Тотхотеп исполнил молитву Анхуру — богу войны, ибо сегодня закон правды будет призрен. Сешат оторвала взгляд от пола и подняла глаза на судью, выражая достаточно неоправданную надежду на милосердие. Тотхотеп позволил истцу говорить. Едва сдерживая эмоции, Сетау поведал джати все детали преступления, которые, однако, не проливали света на мотивы сару. По словам старшего писца, покушение произошло утром. Сетау вызвал Сешат, дабы сообщить о скором путешествии, которое ей предстоит, чтобы проинспектировать поля Нижнего Египта. В ответ на этот простой приказ Сешат напала на своего начальника с ножом, словно кошка, стремясь вскрыть ему горло. — Она словно обезумела, — говорил Сетау, но судья лишь делал вид, что слушает его. Тотхотеп не сводил с обвиняемой пристального взгляда и ждал. Истец закончил свою речь, и теперь следовало и подсудимой сказать своё слово, но Сешат презрительно отвернулась, молчаливо отказываясь от своего права. Тотхотеп вынес приговор — пятьдесят ударов палками и лишение должности. — Я сам исполню наказание, — объявил он, и никто не посмел перечить главному советнику фараона, хоть такое решение и вызвало крайнее удивление у всех, кто имел честь слышать его. Держа Сешат под локти, стражники выволокли её во внутренний двор здания суда, резким движением сорвали одежды с верхней части тела, положили животом на неширокую каменную плаху и привязали руки к медным кольцам, что находились по две стороны от плахи. Вышел судья. Один из стражников услужливо подал ему длинный кожаный хлыст и ушёл. Во дворе остались лишь судья и сама осужденная. Тотхотеп сложил хлыст вдвое и поддел им подбородок осуждённой. Повинуясь резкому движению, которое чуть было не сломало ей шею, Сешат задрала голову и посмотрела на Тотхотепа без тени страха и даже с совершенно непонятным ожиданием. Её взгляд встретился со взглядом судьи, и Тотхотеп улыбнулся странной и злой улыбкой, словно в предвкушении некоего жестокого удовольствия. — Ты нарушила закон Маат, — произнёс Тотхотеп, — это не останется безнаказанным. Справедливость фараона, — божественного Сети, сегодня восторжествует. Сешат улыбнулась одними уголками губ, её очи блестнули, словно глаза кошки в непроницаемой мгле африканской ночи. Во всяком случае, так показалось палачу, несмотря на то, что Ра стоял в зените, и Апоп даже не думал показывать свою страшную морду из извечных вод Аменти. — Твоё имя — Тотхотеп — значит, что ты посвящён богу мудрости Тоту, — прошелестел в ответ голос Сешат, — а супругой Тота является божественная Маат. Так ты поэтому так желаешь выполнить её закон? Твоя собственная жена похожа на Маат? Судья резко отвел в сторону хлыст и ударил Сешат по затылку, отчего её лицо впечаталось в каменную плаху, которая в тот же момент окрасилась кровью. — Молчи. Нечестивые уста преступницы не смеют осквернять божественных имён. — Так ли эти имена святы, если даже мои уста способны запятнать их грязью? В следующее мгновение хлыст, повинуясь воле Тотхотепа, с силой опустился на обнаженную спину, оставив на ней красные, кровавые отметины. — Разве ты враг себе и хочешь претерпеть наказание ещё и за богохульство? Сешат повернула голову и уперлась щекой в плаху. Это помогло ей скосить глаза и все же вновь настигнуть палача своим вездесущим взглядом. — Знал бы ты, как много я желаю претерпеть от тебя. Тотхотеп усмехнулся, и хлыст запел в его руках, покрывая спину и плечи сару рваными ранами, залитыми красным соком. Именно так выглядели воды Нила много лет назад при третьем фараоне XIX династии божественном Усермаатра Сетепенра Рамсесе****. Сешат не плакала и не кричала. Первые мгновения лишь молчание было ответом на усердие палача. Но вот с её губ сорвался первый стон. Тотхотеп обрадовался ему, словно первому лучу солнца после долгой ночи. Вцепившись рукой в её короткие волосы, он снова задрал голову осужденной, но заметил лишь затуманенность глаз, приоткрытый рот и заалевшие щеки. Сешат облизала губы, её стоны свидетельствовали совсем не о страхе. — Ещё. Тотхотеп усмехнулся, наклонился и жадно впился в губы осужденной, прокусывая их, глотая её кровь. Сешат засмеялась, и её хохот бурлил и так и рвался наружу в перерывах между поцелуями. Это раздражало Тотхотепа, и он разражался все новыми беспощадными ударами, пока на спине и плечах его жертвы не осталось целой кожи. Закончив с прелюдией, судья обвернул хлыст вокруг шеи Сешат, натянул, связал его концы. А затем задрал её схенти***** и резко вошёл. Сару охнула, а палач довольно хохотнул. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Хорошо смеётся Тот. А точнее, Тотхотеп. Спустя час стражники отвязали Сешат. Её спина была покрыта ранами и засохшей кровью, а ноги — спермой, но на лице сияла безумная улыбка маньяка, которому было позволено убить. Стражники не посмели задавать вопросы. — Отведите её в мою резиденцию. Наказание ещё не окончено. Никто не посмел перечить первому советнику фараона. Вторая жизнь: — Созывайте совет дивана, — приказал султан, и приказ был выполнен в считанные минуты. В преддверии нового великого похода советы созывались все чаще и по каждому, даже самому незначительному, военному поводу. Через несколько месяцев османская армия идёт на Буду, и все должно быть идеально подготовлено, иначе головы с плеч полетят быстрее ядер из пушек. Султан добрым нравом не отличается. Мустафа-паша знал это, когда заступал на престижную должность главного визиря и, несмотря на прошедшие с того времени годы, осознание опасности бледнее не становилось. Каждое мгновение его жизни напоминало ему:«Ты ходишь по лезвию кинжала, а по обе стороны от тебя — бездна». Слава Аллаху, что путешествие по этому лезвию, по крайней мере, высоко оплачивается. Паши собрались, встали полукругом рядом с троном. Все было готово, и скоро должен был появиться султан. Мустафа-паша собирался войти и занять своё место, но на входе в зал совета его, в прямом смысле слова, поймал некий пестро разодетый господин. Он был одет, как европеец, и выглядел по-европейски. Он оказался послом Ватикана, просил аудиенции у султана и никакие объяснения не могли его переубедить. Мустафе-паше пришлось обещать, что он поговорит с повелителем. Сообщить о прибытии посла удалось только через час, но султан согласился принять его. И это было очень странно, потому что посол не пожелал назвать цель своего прибытия никому, кроме самого повелителя. Кроме того, гости из Ватикана никогда не были особо почитаемы при османском дворе да и без них дел в преддверии похода хватало. Но посол получил разрешение и вошёл твердым шагом, словно это был не зал совета, а трактир. Паши нервно переглянулись. Такое бесстрашие в присутствии султана можно объяснить только словом «глупость». Посол изящно поклонился, эффектно взмахнув шляпой с огромным и слишком вычурным павлиньим пером. — Я приветствую вас, султан Селим хан хазрет лири, — произнёс он, и Мустафе-паше показалось, что это не человек, а змея, которая научилась говорить. — Кто вы и что вам надо? Как вы получили доступ во дворец? — лицо султана было спокойно и непроницаемо. — О, нет таких дверей, что не открылись бы передо мною, — самодовольно заявил посол, и Мустафа-паша задохнулся от такой наглости. Никто не смеет говорить с великим султаном в таком тоне. — Кто вы такой? — в голосе повелителя зазвучала сталь. — Моё имя Иоганн Фауст. Вы, верно, слышали обо мне. Паши с трудом сдержали возглас удивления. Сам Иоганн Фауст! Этого просто не может быть. Не может быть, чтобы великий целитель, известный на всю Европу, о котором есть мнение, будто он колдун, пришёл во дворец, сохраняя инкогнито. Хотя мог бы быть принят с величайшим почтением. Для чего было назваться ватиканским послом? Мустафа-паша отвесил себе мыслительную оплеуху. — Все вон, — велел султан как можно более нейтральным тоном. Паши исчезли из зала с такой скоростью, что можно было подумать, будто они телепортировались. Иоганн Фауст не стал дожидаться вопросов. — Я к вам, великий султан, пришёл вот по какому вопросу: некоторое время назад к вам была доставлена девушка по имени Ханна Эббот. Это моя невеста, и я хотел бы вернуть её. Султану пришлось приложить все возможные усилия, чтобы сдержать гнев при звучании имени этой проклятой рабыни. Разумеется, лишь эта эксцентричная девка могла стать невестой такой личности, как Иоганн Фауст. Несколько недель назад султан Селим сидел в одной из комнат своего гарема и с самым скучающим видом наблюдал за попытками танцовщиц привлечь его внимание. Повелитель жевал инжир, поглядывая на девушек одним глазом, и вполне искренне считал фрукты куда более интересным предметом, чем эти сверкающие и такие однотипные гурии. Внезапно музыка перестала быть соблазнительно-усыпляющей, а вместо этого ударила по ушам, словно набат. Грубо расталкивая локтями девушек, вперёд выбилось совершенно немыслимое существо. Единственное, что султан понял сразу же — чудовище принадлежало к женскому полу, ибо было облачено в пышное, рваное, топорщаеся во все стороны платье. Точно такими же торчащими во все стороны были и волосы существа, но наибольший ужас представляло из себя лицо. Оно было вымазано чем-то белым, а кожа вокруг глаз — чёрным. Жирная кроваво-красная полоска вела от середины щёк к губам и закрашивала их так, будто существо очень долго пило чью-то кровь. Все это выглядело очень устрашающе. Не менее устрашающе, чем продемонстрированный чудовищем танец. Существо прыгало, скакало, выделывало невообразимые кульбиты, ходило на руках и строило рожи. И все это под музыку. Султан никогда прежде не видел ничего более безумного. И только, когда «танец» был окончен, и чудовище скрылось в толпе, Селим понял, что в течение всего его выступления, просто не мог оторвать взгляд от крутящейся сумасшедшей фигуры, а все красавицы после этой бури кажутся еще более пресными. После праздника выяснилось, что чудовище зовут Ханна Эббот, и её характер — один из самых непокорных в истории существования султанских гаремов. Танец, покоривший Селима, должен был напротив быть актом протеста, который убедил бы всех, включая самого султана, что с Ханной лучше не связываться. Эффект, однако, оказался прямо противоположным, и Ханну пригласили в султанские покои. Она устроила истерику и отказалась идти. Селим сперва впал в ярость, но поведение рабыни разбудило в нем охотничий инстинкт, и наказания не последовало. С того момента султан, что было абсолютно ему несвойственно, пытался ненасильственно склонить девчонку к добровольной близости, но все старания оказались напрасны. Ханна была вежлива, но тверда. Селим уже начал терять терпение, но тут внезапно приходит эскулап Иоганн Фауст и заявляет права на девчонку. Отдать её — значит расписаться в поражении, а Селим не привык проигрывать. — Ваше требование невозможно осуществить. Этого не будет. А теперь уходите. Глаза эскулапа загорелись недобрым огнём. Теперь и у султана появилось ощущение, что перед ним отнюдь не человек. — Поберегитесь, великий султан. Не стоит говорить слова, о которых после предстоит сильно пожалеть. Селима накрыла ярость, какая рождается лишь от сильно уязвленной гордости. — Вы пытаетесь мне угрожать? — Я не пытаюсь, я прямо угрожаю. Это предупреждение вам. На вашем месте, я бы воспринимал это, как услугу. Зрачки Фауста сузились и сделались вертикальными. Султан вздрогнул и вжался в трон, потому что от фигуры странного гостя волнами начала распространяться неведомая, наводящая ужас материя. Страх сковал все существо султана, и это было самое жуткое, что он испытывал в своей жизни. Любого врага, с которым прежде приходилось иметь дело, можно было победить мечом, разнести на части залпами пушек. Но как сражаться с тёмной аурой, если даже молитва, которую шепчет Селим, вызывает у эскулапа ехидную улыбку. — Прекратите это! Что происходит? Я сейчас стражу позову. — Вы всерьёз думаете, что они сумеют вас защитить? Вы, видимо, слишком мало знаете меня, раз рассчитываете на это. Тьма вокруг все сгущалась, и сгущалась. В какой-то момент Селиму показалось, что все вокруг погрузилось в непроницаемый густой мрак. Захотелось кричать, но горло сдавили неведомые тиски. «Ладно!» — пытался крикнуть Селим, — «она ваша. Ваша!». Стоило этим словам пронестись в его мозгу, как тиски разжались, все исчезло. — Благодарю, великий султан, вы очень добры, — Фауст вежливо улыбнулся и поклонился. — Главного евнуха ко мне! — рявкнул Селим срывающимся голосом. Ханна Эббот вошла в зал совета, удерживая на лице своё постоянное выражение крайнего неудовольствия, но все мгновенно изменилось, когда она заметила Фауста. — Милорд! Ханна сорвалась с места и с радостным визгом повисла на шее эскулапа. Сам Фауст отреагировал много спокойнее, одаривая излишне эмоциональную девчонку снисходительно улыбкой и разрешением себя обнимать. Селим поймал себя на мысли, что он относился бы к радости Ханны подобным же образом. Если бы его существование вообще было для Ханны чем-то радостным, разумеется. Рабыня продолжала шептать что-то нежное и восторженно-счастливое, тыкаться лицом в шею и плечо Фауста, и это зрелище способно было вызвать немалую зависть. — Ты грустила без меня. Это не дело. Ханна извлекла из кармана помаду и чиркнула ею себе по губам и щекам. Получилась смазанная линия с опущенными вниз углами. В сочетании с грустными глазами это давало выражение печали, которую девчонка тут же и состроила. Но Фауст взял помаду у неё из рук и поверх резкой смазанной «печальной» линии нарисовал новую, куда более яркую и жирную с углами, поднятыми вверх. Это действие отчего-то вызвало у обоих чудаков приступ хохота. Селим ничего не понял. Завершающим аккордом в этой пьесе тотального безумия стало следующее: эскулап поднял вверх руку и щелкнул пальцами, после чего диковенную парочку окутал фиолетовый дым. Рассеявшийся газ обнаружил исчезновение обоих сумасшедших. С этого дня султан Селим хан хазрет лири осознал тайный смысл высказывания «кесарю — кесарево, а Богу — Божье» и перестал интересоваться экзотикой. Третья жизнь: Мрачный готических зáмок является воплощением грозной монолитности и силы, но сегодня эта сила дала небольшую трещину. Стены дрожали, летучие мыши забивались в угол и забывали, как дышать, все призраки, если они здесь были, конечно, предпочитали выпасть на нижний уровень астрала и там переждать бурю. Все кругом замирало, заслышав дробный стук каблуков. Темное, едва освещенное канделябрами пространство рассекала девушка с самым причудливым видом. Лицо её выражало гнев и решительность, но это никак не вязалось с внешним видом: пышная юбка в немыслимых оборках доходила до колен, но напоминала что-то среднее между юбкой дамы из викторианской эпохи и пачкой балерины. Колготки и перчатки словно были сделаны из одной сети, предположительно рыболовной, причём, колготки в нескольких местах продрались, но это было почти незаметно из-за высоких сапогов на головокружительном каблуке. Белокурую голову венчала вычурная пилотка с небольшой вуалью. Резким ударом ноги девушка выбила дверь и зашла в небольшой зал, по центру которого находился круглый стол. — А я говорю тебе, Лайтнинг, что новым паладином не может быть человек, у которого в голове вместо мозга сборная солянка из победных маршей, — заявил высокий мужчина в белом смокинге, малиновых сапогах и фиолетовых в полосочку кальсонах, хлопнув для убедительности кулаком по столу. — При всем уважении, сэр Фауст, — ответил мужчина в чёрном плаще и с падающей на глаза челкой, стоящий с другой стороны стола, — вы будто сами себе ищите проблем, а после героически их решаете. Эрнст Эгин — идиот и достойно заменит Ангеля. Предлагаю не вносить никаких изменений и просто поставить новую пешку на место старой пешки. Фауст хмыкнул. И он, и его оппонент знали, что Эгин, как и Ангель, — пешка, которая будет под влиянием в первую очередь Лайтнинга. И Фауста это не устраивало. — Что это здесь происходит? — громко и крайне претензиозно спросила вошедшая девушка. Все присутствующие в зале отвлеклись от своего спора и посмотрели на неё. — Уведи ее, — велел Фауст молодой женщине в чёрном плаще, тихой тенью стоявшей за его спиной. — Нет уж, папа, в этот раз ты от меня так просто не избавишься! Как вы вообще можете здесь без меня выбирать паладина? — Офелия! — голос женщины в плаще прозвучал крайне уничижительно. Она словно хотела сказать:«Образумься. Вспомни, с кем ты говоришь!». — Что, мам? Я — лучшая ученица Лайтнинг-сенсея. Я победила в спарринге всех, с кем дралась. Я давно получила право стать паладином. Лайтнинг с трудом подавил смех, услышав о таких амбициях. — Пойдём, Офелия. Женщина попыталась вывести отчаянно сопротивляющуюся девушку. — Нет, мам, хорош! А с Ричи ты себя так не ведешь. Это все потому что я не унаследовала ни капли отцовской магии, как Ричи, да? — Во-первых, не называй брата Ричи, тебе миллион раз уже было сказано. Во-вторых, хватит капризничать, тебе не семь лет. А ещё на место паладина метишь. В-третьих, у Ричарда намного меньше амбиций, чем у тебя, так что… — Так что Ричи сидит в рядовых укротителях уже сто лет и, могу уверить тебя, останется в таком положении навечно. Нет уж. Офелия все-таки вырвалась и подбежала к Фаусту. — Ну па-а-ап, ты обеща-а-ал! Фауст и Лайтнинг переглянулись, посмотрели на красную от волнения Офелию. Во взгляде Лайтнинга читалось:«А что? Неплохая кандидатка на место паладина-марионетки. Особенно, если учитывать, что это моя ученица». — Почему нет, сэр Фауст? Давайте прийдем к компромиссу. Мне кажется, ваша дочь действительно заслужила эту должность. Фауст мучился, Фауст колебался. Фауст понятия не имел, какое решение принять. — Ладно, — раздраженно выдохнул он, и девушка, завизжав, повисла на нем, словно ей подарили дорогую игрушку на день рождения. Лайтнинг довольно улыбнулся. У всех есть слабости, надо только знать какие. У второго сына сатаны Самаэля все слабые места на поверхности — двое детей — дочь и сын. Офелия и Ричард. Да еще, пожалуй, их мать, которая никак не станет женой, адъютант Самаэля по прозвищу Нумерус*. Да, только так, её настоящего имени никто не знал. Она просто служила Самаэлю с незапамятных времен, играла в самых разных ролях. А потом однажды родила сначала дочь, затем через год сына, и выяснилось, что их отец — Самаэль. Подробностей этих отношений не знал никто, но это и неважно. Сегодня Лайтнинг одурачил Самаэля. Немного погодя, за этим же круглым столом, но без Лайтнинга сидели Фауст, Нумерус и Офелия и, смеясь, весело переговаривались. — Эй, пап, ну признайся, ловко я сыграла роль дурочки? Эх, надо было мне в театральное идти, — сказала Офелия. — Политика — тот же театр. Лишний раз доказывает, что я выбрал для тебя правильное место. В зал вошёл молодой человек, в образе которого с первого взгляда угадывались черты Фауста. — Ну что, получилось? — спросил он. — Естественно! — Офелия отсалютовала ему, — а ты сомневался? Мы с папулей сила, любого уделаем. У всех есть слабости, надо только знать, какие. Лайтнинг думал, что для Самаэля это его дети Офелия и Ричард, и его ошибка заключалась в том, что он называл слабостью истинную силу. Клан Фаустов будет жить и захватит мир. Самаэль прорывается сквозь нематериальное пространство, держа за руку номер 666. Они движутся подальше от старой жизни и навстречу новой. Новой ситуации, новым обстоятельствам, новому существованию. Навстречу новой лаборатории, в которой Самаэль будет исследователем, а номер 666 будет исследуемой. И был вечер, и было утро. День первый.