Walking in Circles

Отступники всегда связаны и головы их всегда скрыты капюшонами. От капюшонов несет "погибелью магов", а стальные наручники отделаны тканью, чтобы не оставлять следов. Это не проявление доброты — скорее, перестраховка от кровотечений. Все знают, что кровь может быть оружием в правильных руках. Эвелин Тревельян наблюдает из безопасной тени альковов во внутреннем дворе; возвращение беженцев или прибытие новых магов в Круг не редкость, и храмовники не особенно против зрителей. Вероятнее даже, что они используют это в качестве способа лишний раз показать магам, что будет, если они попытаются бежать. Храмовник едва не бросает фигуру с капюшоном на землю. Эвелин сочувственно морщится. Ей доводилось падать на булыжник, которым вымощен двор, и она помнит, как боль пронзала даже кости. — Думаю, это мужчина, — говорит она. — Два медяка нашептывают, что это Фитц, — говорит Киннард. — Этому засранцу никогда не удавалось продержаться на свободе дольше месяца, — его резкий старкхэвенский акцент обволакивает каждое слово. Эвелин насмешливо фыркает. — Я бы согласилась на пари, если бы только знала, что у тебя действительно есть хотя бы монетка. — Ладно, — отвечает Киннард беззастенчиво, — тогда две смены на кухне. Эвелин ухмыляется и жмет ему руку. — Идет, — смеется она негромко. — Если тебе так хочется побольше времени провести за мытьем тарелок, кто я такая, чтобы тебя останавливать? Киннард вглядывается в фигуру неизвестного. — Что, черт возьми, делает тебя такой уверенной?.. — Я исключительно наблюдательная особа, — наигранно высокомерно заявляет Эвелин. — Кроме того, Фитц где-то на голову выше этого мужчины. Киннард прищуривается. Его губы дергаются, выдавая разочарование. — Черт. — Вот, что получаешь в ответ на нетерпеливость, — говорит Тревельян. — Кстати, моя следующая смена завтра. Она снова обращает внимание на внутренний дворик, чтобы заметить, как отступник пытается подняться на ноги. Эвелин вздрагивает. Это ошибка. Храмовник опускается, кладя обтянутую перчаткой руку отступнику на грудь, и улыбается. Фигура дергается и тщетно пытается удержать равновесие, но заваливается на бок. Храмовник скидывает с головы отступника капюшон, наверняка желая ослепить его ярким солнечным светом, заливающим двор. Напоследок он награждает мага полным ненависти взглядом, а потом направляется в крепость — скорее всего, чтобы заняться бумагами. Когда капюшон больше не скрывает лица новоприбывшего, Эвелин наконец может рассмотреть его. Эльф. Его очевидно трясет после удара. Он смотрит храмовнику вслед, а потом оглядывается, как если бы пытался отыскать путь для побега. Это, конечно же, бесполезно. Оствикский Круг — это крепость. Должно быть, когда-то это было чем-то вроде военного форпоста, выстроенного на краю прибрежной скалы. Единственный путь к Кругу — долгая и широкая дорога, а сама крепость защищена двумя высокими стенами. Это место идеально подходит для того, чтобы удерживать нежеланных гостей снаружи; или жителей — внутри. Изредка кому-то, конечно, удается выбраться. Фитц, в частности, этим печально известен. Но ни одному новоприбывшему отступнику это не под силу; и если он попытается, то, вероятнее всего, только навредит себе. — Определенно не Фитц, — замечает Киннард. Эвелин отвечает ему тычком локтем в бок. — И как ты умудряешься просыпаться каждое утро и не надевать робу задом наперед? — Легко. У меня имя вышито сзади на воротнике. Эвелин снова оглядывается на эльфа. Он не молод; по крайней мере не так, как эльфы, которых обычно доставляют из эльфинажей. И она не видит никаких татуировок, которые бы обозначили его, как долийца. Ему удалось выровняться, но даже с такого расстояния Эвелин видит, как его пробивает дрожь. Поддавшись необъяснимому импульсу, она оглядывается на главный вход в башню. До кабинета рыцаря-командора идти минуты две, так что никто не придет за эльфом еще как минимум несколько минут. В течении одного мучительного мгновения взгляд ее мечется между эльфом и дверью, а потом ее пронзает жажда неповиновения. Она позволила запереть ее в клетку, связать, но она не позволит сделать из себя трусиху. Она ступает во внутренний двор. — Что ты, по-твоему, делаешь? — шипит Киннард. — Задница Андрасте, Эви. Вернись сейчас же! Она игнорирует его, быстро скользя по дорожке из булыжника. Солнечный свет непривычным теплом касается затылка. Эльф поднимает взгляд, заслышав ее приближение. Голова его бритая, а черты лица — почти острые. По меркам Кельдры его нельзя было бы назвать красивым, но что-то в нем необъяснимо завораживает. Ему можно дать сколько угодно в промежутке между тридцати и пятидесятью; Эвелин никогда не была хороша в суждении, когда дело касалось возраста. Один его глаз заплыл и складывается впечатление, что храмовник беззастенчиво ударил его прямо по лицу. Он хрипит, с трудом пытаясь втянуть воздух в легкие. Ей знакомо это чувство. — Не пытайся через силу, — проговаривает она быстро. Опускается рядом с ним на колени, кладя руку ему на грудь, и вызывает ту малость целебной магии, которая ей известна. Она не очень хороша в ней, но, быть может, сумеет хотя бы ослабить дискомфорт. В глазах эльфа мелькает мутный блеск и он смотрит на нее с недоверием. — Не пытайся дышать через силу, — пытается объяснить она. — Станет только хуже. Попробуй задержать дыхание в груди ненадолго, а потом выдохни. Эльф ничего не отвечает, но спустя мгновение делает, как она посоветовала. Она чувствует, как расправляются его легкие, как поднимается грудь, и отправляет толику магии через ладонь. Его хрип тут же ослабевает. Он дышит легче, и когда его взгляд снова встречается с ее, в нем читается опасливое недоумение. — У нас мало времени, — говорит она, убирая руку. — Когда храмовники заберут тебя, они отнимут одежду и все имущество. Тебе их не вернут. Есть ли что-то, что ты хотел бы уберечь?.. Его взгляд буквально впивается в ее лицо, но он не отвечает. — Что-нибудь? — говорит она поспешно. Оглядывается на ворота, а потом снова не него. — Скажи мне сейчас, и я сохраню это для тебя. Это единственный способ... Громкий лязг металлических ставней двери заставляет ее вздрогнуть, но она не отводит от отступника взгляда. Лицо эльфа ожесточается, когда он впервые заговаривает: — Моя сумка. Они забрали ее... в ней артефакт... При других обстоятельствах можно было бы сказать, что его голос приятен, но горло его совсем пересохло и каждое слово он выдавливает сквозь сжатые зубы. Эвелин морщится. — Прости, с этим я ничего не могу поделать. Но если у тебя есть что-то при себе, то, к чему ты привязан... Эльф бросает взгляд на что-то позади нее — на храмовника, к ее счастью. Но она не оборачивается. На мгновение кажется, что отступник ведет тяжелую внутреннюю борьбу, а потом смотрит вниз. Его связанные запястья дергаются, как если бы он пытался дотянуться до чего-то. — Подвеска у меня на шее. Она сперва не заметила ее, это была... ну, больше всего она походила на челюсть животного на кожаном шнурке. Совсем не похоже на драгоценности, которые большинство людей хочет уберечь, но, наверное, каждому свое. Эвелин слышит лязг доспехов приближающихся храмовников, и один из них окликает ее: — Маг? Сейчас же отойди от него. Поколебавшись мгновение, она склоняется, надеясь, что сгорбленная фигура скроет ее действия, и ловко поддевает шнурок у него на шее. Тревельян успевает сунуть подвеску в рукав как раз в тот момент, как храмовник стискивает в кулак ее воротник. Ее вздергивают на ноги с такой силой, что у нее клацают зубы. — Что ты делаешь? — резко чеканит храмовник. Гривз. Конечно, это Гривз. Бледнокожий, со светлыми волосами, подернутыми на висках сединой. Отвращение скручивает внутренности, но она вынуждает себя потупить взгляд, быть хорошим послушным магом. — Мне показалось, что он ранен, — говорит она. — Я только хотела проверить... Гривз отталкивает ее. — Это не твоя забота. Эвелин отчасти ожидает удара, но боль от этого легче не становится. Она отшатывается; привкус металла заполняет рот. Эльф издает звук. Яростный, короткий рык, но он быстро заглушается, когда Гривз упирается стальным ботинком ему в спину. — Оставьте нас, маг Тревельян. И Эвелин идет прочь, отказываясь вытереть кровь с губ, пока не оказывается вне поля зрения Гривза. Она не собирается доставлять ему удовольствия наблюдать хотя бы толику боли, отражающуюся на ее лице. Киннард стоит у границы внутреннего двора, переминаясь с носка на пятку и обратно. — Ты чокнутая, — отрезает он. — О чем ты вообще думала? Он помогает ей войти в тень алькова, бормоча себе под нос заклинание исцеления. Вибрация в разбитой губе исчезает и она благодарно улыбается. Киннард всегда был искусен в целительстве — без его помощи на ее теле, несомненно, было бы куда больше шрамов. — Что там произошло? — спрашивает Киннард, все еще придерживая ее за плечи, как будто боясь, что она снова ринется во внутренний двор. Эвелин достает подвеску из рукава. Челюстная кость коричневая и гладкая, наверняка из-за течения лет, и она не чувствует в ней никакой особой магии. Быть может, это просто старая дорогая сердцу вещица. — Он не хотел, чтобы она досталась храмовникам, — она снова прячет подвеску в складках робы. Киннард хмурится. — Тебе не стоило этого делать, — говорит он. — Гривзу только не хватало повода придти за тобой. Лучше бы тебе не высовываться. Эвелин оглядывается на внутренний двор. Эльфа волочат двое храмовников — Гривз и, судя по виду, сэр Клэчер. Должно быть, его снова ударили, потому что он выглядит так, будто едва остается в сознании. — Он вот-вот станет членом Круга Магов, — говорит Эвелин. — Он заслужил последний добрый жест.