Walking in Circles

Он... не чувствует магию. Старается дышать — вдох за выдохом — и сначала это короткие рваные вздохи, но со временем они выравниваются, становятся спокойнее. Где-то глубоко в груди все стягивается в болезненный тугой узел и складывается ощущение, будто малейшее движение вызывает вспышку агонии, пронзающей тело; но понемногу и эта боль становится терпимой. Мучительная пульсация замедляется до прерывистых импульсов дискомфорта. Но он не чувствует свою магию. В крепость его затащили двое храмовников. Он мало что помнит об этом прибытии в неприветливые стены и испытывает за это смутную, неизвестно кому адресованную благодарность. Мутноватые воспоминания, пульсирующие в голове, подсказывают, что его ударили и что он в очередной раз упал на колени. Кажется, он помнит, как его раздели догола, и помнит прикосновение ледяной воды к телу. Были голоса, было чувство металлических перчаток, касавшихся его, скручивавших ему руки за спиной. Он прячет что-нибудь? Нет, насколько я вижу. Шрамов нет? Ни одного от лезвия? Целая куча, но не там, где обычно у магов крови. Ладно. Лейтенант, познакомьте нашего гостя с нижними этажами... Ему на плечи накидывают робу, а потом тащат куда-то и... И он на каменном полу. Как раз там, где он приходит в себя. Солас садится, и роба спадает на мощеный вездесущим булыжником пол. Земля холодная, твердая, и прямо под ним на ней расползается какое-то пятно. Он сразу узнает его — кровь никогда полностью не оттереть, как бы кто-то ни старался. Губы его кривятся и он вздрагивает от прикосновения холодного воздуха к коже. Пытается напрячься, вызывая согревающее заклинание... Но у него ничего не получается. Магия ускользает от него, отбывает, будто вода от гавани во время отлива. Он чувствует силу где-то на самой грани, недостижимую, и когда пытается ухватиться за нее, та проскальзывает сквозь пальцы. Явственное чувство неправильности происходящего заседает где-то в самих костях; ему приходится заставить себя дышать размеренно и сохранять спокойствие. Этот мир и без того был достаточно ужасен — немой и омертвелый, с обитателями, представляющими из себя едва ли нечто большее, чем пустые оболочки; с его собственным народом, обмельчавшим до жалкой, слабой формы жизни и шемленами, возвысившимися к власти. Горечь наполняет его рот, будто желчь, и он с трудом вынуждает себя делать вдохи и выдохи. Ощущение загнанности действует удушающе; его сердце тяжело колотится в груди и когда он поднимается на ноги, жар пронзает ноющие ребра. Ушибленные, скорее всего, но без магии он не может сказать наверняка, сломанные ли. Выпрямиться не получается; не выходит и разжать руку, прижатую поперек пояса, и от каждого вдоха грудная клетка болит и наливается жаром. Он с трудом добирается до двери — тяжелый дубовый барьер с решеткой и массивными петлями. Выбить бы ее не получилось даже будь он в лучшем состоянии, и он не может разглядеть никакого замка, который можно было бы взломать. Должно быть, запирается она исключительно снаружи. Запертый в клетку. Запертый в клетку зверь. Он делает шаг назад, прочь от двери, а за ним — еще один, и еще, пока не упирается спиной в дальнюю стену. Его роба так и лежит на полу. Тонкая, символическая одежда, но он уже чувствует, как холод сковывает мышцы. Часть его хочет оставить ее лежать на месте, проигнорировать любую подачку со стороны этих людей, но... нет. Он подхватывает ее, накидывая на плечи и подвязывая тонкий пояс. Он не позволит измотать себя и ослабить, его гордость этого не потерпит.

***

За ним приходят через день. Ему не дают ни еды, ни воды. Не то, чтобы он ожидал чего-то подобного, но осознание того, как быстро он слабеет почти раздражает; храмовники связывают его, дают смачно под дых и тащат прочь из камеры. И он не может воспротивиться. Его ведут по бесчисленным ступенькам — босые ноги онемели и к тому моменту, как они добираются к новой двери, они горят от напряжения. Дверь оказывается открытой и он попадает в кабинет. Свет проникает сквозь открытое окно — тонкий, блеклый свет пасмурного дня. Легкий бриз приносит с собой запах морской соли и пряный аромат прибрежной травы. Комната, расположенная, очевидно, на верхушке башни, имеет круглую форму и обставлена просто, но с максимальным комфортом. Первым делом внимание привлекает большой расписанный стол, на которым в полном порядке разложены бумаги и всегда под рукой перо и чернильница. Второе — закрытое — окно украшено витражом, изображающим женщину, объятую пламенем. Под ногами лежит ковер, скрывающий пробирающий холод каменного пола. За столом сидит мужчина. Он внимательно изучает что-то на пергаментном свитке и не поднимает взгляда, когда храмовники молча заходят. Они вообще не издают ни звука; мужчина осведомлен об их присутствии, но сознательно решает не торопиться. Быть может, дело в том, что он действительно занят, а, возможно, это просто способ показать им, кто главный. — Оставьте нас, — наконец говорит он и храмовники не колеблются не мгновения. Поклонившись, они покидают комнату и закрывают за собой дверь. В конце концов, мужчина поднимает взгляд. Соласу трудно судить о смертных, но его точно нельзя назвать молодым. Годы въелись в его лицо и оно напоминает ему обветренный камень; темные волосы поседели на висках, а в уголках губ засели глубокие морщины. Но он носит тяжелые храмовничьи доспехи с очевидной легкостью, и когда он поднимается на ноги, движение выходит плавным и мягким. — Садитесь, — говорит он, и в голосе его звучит неожиданная вежливость. Он указывает на деревянный стул и Солас садится. Мужчина обходит вокруг стола, чтобы взять кувшин и два кубка — наполнив один из них, он ставит его на стол и подвигает эльфу. Эту немую просьбу Солас не исполняет. Мужчина слабо улыбается. Он возвращается на свое место и складывает руки под подбородком. — Ходят слухи, — после паузы начинает он, — будто в воде в этой башне разбавлена "погибель магов", — со скрипом доспехов он чуть склоняется вперед. — Рад заверить вас, что это всего лишь слухи. Я не выношу его вкуса. После этих слов Солас все же берет кубок. Вода холодная и льется бальзамом на пересохшее горло. — Полагаю, вы думаете, будто вас привели сюда с какими-то гнусными целями, — продолжает мужчина. — Это то, что люди обычно думают, когда их вызывают в мой кабинет, — небрежный кивок Соласу. — Я — рыцарь-командор Синесидж. Я ответственен за храмовников в Оствике. И я считаю своим долгом лично поприветствовать каждого мага, попадающего в башню, поскольку и вы теперь под моей ответственностью. Холодная вода приобретает горьковатый привкус на языке. Солас заставляет себя проглотить резкий ответ, пришедший на ум; запястья его ломит, а ушибленные ребра все еще пульсируют болью. Он прекрасно осведомлен о гостеприимстве, которое здесь оказывают отступникам. — Вы, должно быть, так же задаетесь вопросом, что же дальше, — снова заговаривает Синесидж. — Что ж, ничего сверхъестественного. Сперва мы проверим ваши способности и знания теории магии, а после, если вас признают достаточно опытным, вы пройдете Истязания. И если вы пройдете их успешно, то займете свое место среди прочих магов. Быть может, вы даже найдете свою прелесть в оседлом образе жизни... Безопасность несет с собой комфорт, и это то, что предоставляет Круг. Синесидж говорит как человек, которому доводилось проговаривать эти слова десятки, а то и сотни раз; говорит так, будто, быть может, даже сам в них верит. Соласу знакомы такие люди. Генералы, присягнувшие на верность своему господину, ослепленные преданностью и верой и способные сжечь города дотла, если им будет приказано. Синесиджа нельзя будет ни склонить, ни подкупить, ни даже запугать. Он уверен в своей власти и ему комфортно с ней. — Могу я задать вам пару вопросов? — спрашивает он. Это верная тактика — привести отступника в место, наполненное светом и уютом, позволить ему сесть и напиться, и вот уже вежливый человек задает ему вежливые вопросы. После ужаса и мрака подземелий большинство людей будут готовы сделать что угодно ради такого мягкого обращения. Солас не отводит взгляд. Он не напрягается, даже не моргает. Разумеется, они хотят знать, кто он такой, откуда взялся и как ему удавалось так долго скрываться от храмовников. Они хотят знать, есть ли еще ему подобные. — Спрашивайте, что пожелаете, — бормочет он. — Откуда вы? Солас даже не лжет. — Из деревни на севере. Ее разрушили много лет назад. — У вас есть семья? — Больше нет. Взгляд Синесиджа становится резче. — Их убили? — Не с помощью магии, — отвечает Солас. Синесидж кивает. — Вы никогда не бывали в других Кругах. Это не похоже на вопрос, и Солас не отвечает. — Вы выросли среди долийцев? — интересуется рыцарь-командор и это, очевидно, самое логичное объяснение в его глазах. Солас склоняет голову и позволяет мужчине самостоятельно сделать выводы на свой вкус. — Понятно... Что ж, это, возможно, покажется вам неприятным, но со временем вы поймете, что Круг лучше, чем альтернатива. Вы будете в безопасности здесь, ради своего блага и блага других. — А если я изъявлю желание покинуть это место? — говорит Солас совсем тихо. Взгляд Синесиджа не меняется ни на каплю. — Вы — маг. Вы никогда его не покинете.

***

Истязания названы куда более громким словом, чем им полагается. Лириума ему дают столько, что он начинает им давиться. Вкус его несравним ни с чем, а холод, которым он пронизан, обволакивает горло и желудок. Это грубый метод погружения магов в Тень, но сопротивляться он не может. Он чувствует, как падает, задней мыслью отмечая, что наверняка обзаведется еще несколькими синяками, а потом позволяет потоку магии затянуть его. Когда он снова открывает глаза, мир вокруг становится настолько четким, что режет сузившиеся зрачки. Он делает вдох, за ним — еще один. Здесь он может дышать. И дышать правильно — чувствовать магию в воздухе, ее изменчивость, ее необъятный потенциал. Холод и жесткость реального мира исчезают. Впервые за последние несколько дней он позволяет себе улыбнуться. Должно быть, это то, что делают эти маги — исследуют пути иного мира. И если они вернутся невредимыми, можно будет счесть их безопасными. Но с таким же успехом их можно сравнить и с детьми, не умеющими плавать, но все равно выброшенными в море; среди тех, кто будет инстинктивно стремиться добраться до суши найдутся и те, кто окажется парализован страхом. Кто, не смея сражаться за свою жизнь, просто пойдет ко дну. Это не проверка. Это отбраковка. Солас оглядывается по сторонам, рассматривая теневое отражение башни. Он обнаруживает себя стоящим посреди сооружения гораздо более молодого — как минимум на несколько столетий — и камни его все еще новы и не обветрены, а в воздухе витает запах крови, отдающий металлом. Здесь разворачивалась жестокая битва; отголоски ее остаются тяжелым грузом в памяти духов. Солас бродит по пустынным в этом мире путям, знакомясь с поворотами и развилками, пока не добирается до края. Стена, скорее всего построенная для защиты первых жителей башни, огибает ее массивным щитом от внешнего мира. Он позволяет себе пройтись вдоль нее, вглядываясь в море. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы наблюдать за волнами, разбивающимися о скалу под ногами, за чайками, парящими в небе, за блеклыми облаками на самом горизонте. Все это воспоминания, только и всего, но они незапятнанны страхом, пронизывающим эти стены насквозь. И когда дух наконец является, Солас абсолютно спокоен. Существо объято слабым пламенем, а от взгляда его веет свирепостью. Демон гнева. Он смотрит на Соласа. Солас смотрит в ответ. И демон отворачивается. — Мудрое решение, друг мой, — говорит Солас. — Но прежде, чем ты удалишься, может быть, ты окажешь мне любезность и расскажешь мне об этом месте?

***

После Истязания ему дают новую робу и отводят в комнату. Солас с осторожностью изучает окружающее пространство — высокие потолки и решетчатые окна башни. В ней чувствуется сила, несгибаемая воля, и, скорее всего, именно поэтому из нее сделали тюрьму. Сбежать отсюда будет нелегко. Его комнатой оказывается маленькое помещение с двумя двухъярусными кроватями, среди которых свободной оказывается одна слева. Солас почти отстраненно рассматривает других обитателей, которыми оказываются двое мужчин — один приблизительно одного с ним возраста и второй значительно моложе, занятые какой-то карточной игрой. Их взгляды, взметнувшиеся вверх, пронизаны любопытством. — Новый сосед, — говорит храмовник, и голос его звучит приглушенно из-за шлема. Двое продолжают его разглядывать, но ничего не отвечают, поэтому Солас позволяет себе снова окинуть комнату взглядом; везде одинаковые каменные стены, кровати, маленькое окошко, расположенное слишком высоко, чтобы кто-либо мог до него достать. В один момент сердцебиение его ускоряется — осознание, что он не вынесет здесь больше ни минуты удушьем перехватывает горло. Не проронив ни слова, он разворачивается и выходит прочь. Он волен передвигаться в пределах башни, как ему вздумается; по крайней мере, так ему сказали. Поэтому он передвигается. Бродит по залам без определенного пункта назначения; все, что он знает — это что стоит ему остановиться, и он сойдет с ума. Он не может здесь оставаться. Просто не может. Есть дела, которые он должен решить, дела, которыми он занимался до того, как был пойман. Отчеты должны быть получены, поручения доверены агентам, а сфера... Сфера находится где-то в крепости. Нет нужны опасаться, что она повреждена, ведь ни один шемлен не смог бы сломать ее, но эта потеря оставляет его ни с чем. Вот только не потеря сферы, не роль пленника, и даже не сам плен на самом деле пробуждают в нем злость. Все дело в его собственной беспомощности. В молодые годы он смог бы разнести эту крепость по камушкам, а теперь он заперт в ней, как и остальные несчастные и покинутые создания, обитающие здесь. — А, вот ты где. Раздавшийся голос заставляет его сбавить шаг; Солас поднимает взгляд и видит фигуру в дверном проеме. Женщина, говорившая с ним во внутреннем дворе. Бледная, миниатюрная, с необъяснимой гармонией в ее чертах, но, все же, не слишком выделяющаяся среди других людей. Ее темные волосы собраны в косу, а выбившиеся из нее пряди щекочут шею и вьются, заправленные за уши. — Ты справился. Осмысление ее слов занимает у него несколько мгновений. Истязание, ну конечно. Она имеет в виду, что он справился с Истязанием. — Так и есть. — Хорошо, — говорит она и слабо улыбается. — Прости, но это не вписывается в декор моей комнаты. Она мельком оглядывается по сторонам, как бы проверяя, нет ли кого поблизости, а потом протягивает руку. Его костяная подвеска лежит на ладони. Давать ей ее было рискованным ходом. Она могла оставить ее у себя, могла отдать ее храмовникам, желая услужить им. Но нет, вот она стоит, протягивая ее владельцу, и он принимает вещицу, сжимая ее обеими руками. Гладкая поверхность кажется единственной знакомой вещью в этом странном, чужом месте. — Благодарю, — говорит он. Она кивает. — Не за что. Он помнит глухой звук, с которым металл встретился с плотью, когда тот храмовник ударил ее. Наблюдать, как таким образом обращаются с кем угодно — тошно, но, судя по ее реакции, это было далеко не в первый раз. Она пустое, лишенное чувств создание, но никто не заслуживает такого. — Пойдем, — зовет она, — уже почти полдень. Я покажу тебе обеденный зал. Он колеблется, но всего несколько мгновений. Ему следует изучить крепость и ее окрестности, а эта женщина — добровольный источник знаний. И пока часть его жаждет просто уйти, отринуть ее компанию и компанию любого другого существа в этих стенах, он сам бы счел себя дураком, если бы проигнорировал эту возможность. Пускай жители и являются узниками, но, быть может, существует шанс, что кто-то из них знает путь на свободу... ...или знает, где храмовники могут держать его сферу. Его пальцы едва заметно вздрагивают, изнывая в попытках дотянуться до магии, которой нет. Вызывать ее в этом новом мире — все равно, что пытаться вздохнуть под водой. Бесполезно, думает он. Бесполезно, поэтому он покинут на милость этих бледных имитаций жизни, чей срок на этой земле так быстротечен. — Благодарю, — снова повторяет он. — И буду признателен. Обеденный зал оказывается на втором этаже. Он представляет собой большое помещение с несколькими длинными столами, и в этом пространстве как нельзя ясно видно, как функционирует их маленькое сообщество; маги помоложе группкой собрались в дальнем углу, разговаривая между собой, и робы их пестреют ярко-оранжевым и красным. Старшие носят цвета гораздо темнее, а рукава их отделаны лентами из разных материалов. Его проводник ведет его к уже занятому мужчиной и женщиной столу в дальнем конце зала. По тому, с каким удивительно похожим скептическим выражением лица они смотрят на него, он прикидывает, что они, должно быть, брат с сестрой. — Это Киннард и Кельдра, — говорит его знакомка. — Или можешь обращаться к ним просто "близнецы" и все поймут, кого ты имеешь в виду. — Приятель, — небрежно бросает Киннард. Он говорит с сильным акцентом, но Солас не может его определить; он провел слишком мало времени в этом сломанном, новом мире, чтобы различать тонкости речи. — Добро пожаловать, — добавляет Кельдра. — А тихоню зовут Сигни. Только сейчас он замечает еще одну девушку, которая, кажется, значительно моложе остальных, хоть он и не может сказать наверняка. Худая, как тростинка, и он бы и не обратил на нее внимание, не реши Кельдра представить ее. Тонкие золотистые волосы заплетены в косу, змеящуюся по спине, и девчонка упорно рассматривает свои собственные пальцы, как если бы мечтала просочиться сквозь них. Солас оглядывается на своего проводника, темноволосую женщину. Его вдруг настигает осознание, что до сих пор не знает ее имени. — Итак, — говорит Киннард, улыбаясь, — что привело тебя в наше славное заведение? На мгновение воцаряется тишина, а потом проводник говорит: — Можешь не отвечать, если не хочешь, — она бросает взгляд на Киннарда. — Как насчет того, чтобы оставить допросы храмовникам, ладно? — Это не секрет, — отвечает Солас. — Я отступник. Меня поймали и доставили сюда храмовники. Кельдра очевидно оживляется. — Отступник? Ты никогда не бывал раньше в Круге? Ни разу?.. Солас тянется за одной из тарелок с едой, но скорее желая занять себя чем-нибудь, чем из чувства голода. Еда простецкая — запеченное мясо и отваренные овощи. Стоит ему попробовать их, как оказывается, что мясо едва ли не жжется солью, а овощи приправлены незнакомой ему специей. Приходится сделать над собой усилие, чтобы проглотить. — Вот, — говорит темноволосая женщина. Без вопросов она наливает в кубок вина и подвигает к нему. Даже напиток на вкус кажется незнакомым, будто разведенная земля и ржавчина. Он отставляет кубок в сторону, окидывает взглядом присутствующих незнакомцев, окружающие его стены и... и, снова в одно мимолетное мгновение, способность дышать покидает его. Мир вокруг него сжимается, стискивается, и голоса, доносящиеся до него, звучат как будто бы совсем издалека. Он поднимается на ноги и без объяснений направляется к выходу. Быть может, люди пытаются окликнуть его. А может и нет. Он не сбавляет шагу, пока не оказывается у какого-то окна — зарешеченного, разумеется, но он цепляется пальцами за его прутья и пытается сделать глубокий вдох. Заставляет себя сфокусироваться на этой простой задаче, вспомнить, где он находится и кем является. Но думать об этом мире он просто не может, настолько все в корне неправильно в нем. И это его вина. Его вина. Он это сделал и он же должен исправить — должен вернуть то, что когда-то отнял. Когда на его плечо опускается чья-то рука, он вздрагивает, поднимая взгляд. Ощущение прикосновения тут же исчезает. Это снова женщина. Она стоит на носочках, как будто внутренне подобравшись. — Ты в порядке? — спрашивает она, кажется, не надеясь действительно получить ответ. Он отводит взгляд; достаточно постыден уже тот факт, что она заметила его слабину, и признавать ее вслух было бы уже чересчур. Он невольно сжимает кулаки. Нет, нет. Он не позволит весу собственных ошибок утащить его на дно. — Все хорошо, — голос его совершенно ровный. — Прошу прощения. Так резко покинуть... — Все нормально, — перебивает она. — Думаешь, ты первый, кто запаниковал в этом зале? — она прислоняется к каменной стене, скрещивая руки на груди. — Тебя ни на кого не стошнило, ты не ринулся с криком по коридорам и не пытался огреть храмовника подносом по голове, так что можно считать, что ты держишься много лучше, чем половина отступников, которые сюда попадают. Губы его невольно изгибаются в горьковатой улыбке. — Вижу, до меня были заданы высокие стандарты. — О, да, — соглашается она и ее собственная улыбка кажется куда более искренней. — Но я люблю видеть в людях лучшее. Она вдруг делает паузу, а потом выпрямляется, шагнув вперед. — Слушай, я знаю, что ты не планируешь задерживаться здесь. Никто не планирует, когда попадает сюда. Но будет неплохо, если ты скажешь кому-нибудь, как тебя зовут, — проговаривает она мягко. — Или прозывают, быть может. Храмовники будут называть тебя "маг" или "чародей", или, в твоем случае, "отступник". Они сделают все возможное, чтобы ты забыл собственное имя. Иногда нам приходится напоминать их друг другу. Он смотрит на нее какое-то время. — А ты?.. — Эвелин, — отвечает она без колебаний. — Или Тревельян, если тебе больше по душе формальности. Он облизывает потрескавшиеся губы. Есть тысячи имен, которые он мог бы назвать ей. Титулы, прозвища, даже угрозы — и ни одно из них она не поймет. И, в конце концов, он даже не уверен, что именно заставляет его сказать: — Я Солас, если уж речь идет о знакомствах. На ее лице снова мелькает улыбка. — Приятно познакомиться с тобой, Солас, — говорит она. И совсем не замечает, что он не сказал того же в ответ.