Самый банальный роман

Хенрик проснулся один. Как оставленная ухажером первогодка. Парень тут же передумал встречать с радостью новый день, перевернулся на спину и погряз в жалости к себе. Ещё часа в три ночи он проснулся и не обнаружил Тарьяй рядом с собой. Но подумал, что тот вышел ненадолго и должен вернуться. Видимо, Тарьяй так не подумал. Ничего. Когда-нибудь это утро наступит. Когда они проснутся вдвоем и будут взаимно рады этому. Кстати, может быть ему стало плохо и он пол ночи обжимался с унитазом? Вчера Тай, конечно, знатно набрался... Кажется, слишком знатно. Никогда не видел его таким. При людях он всегда держит марку. Видимо, засиделся здесь в одиночестве.. Губы Хенрика тронула улыбка. ...Выедал себе мозги по чайной ложечке? Как всегда, весь в себе. На самом деле. Хотя, не все так считают. Со своими друзьями он всегда расслаблен, разговорчив. Можно даже сказать, что в своём кругу он душа компании. Но даже в такой обстановке он обычно говорит о какой-нибудь ерунде. Никогда не слышал от него хоть какого-то живого слова. Для меня. Тарьяй. Есть ли у тебя хоть одно живое слово для меня? В котором я бы увидел твою душу? Дом жил своей жизнью: прислушавшись, можно было заключить, что большинство гостей уже проснулись. Где-то внизу шумела вода, коридор время от времени пересекали мягкие шаги и сменялись скрипучим сухим топотом по злополучной лестнице. Хенрик мысленно улыбнулся воспоминаниям о пятничной ночи. Как он зажмурился и весь сжался, когда я подошёл к нему... Как задрожало его лицо... Как он пахабно ёрзал на моей пояснице, отлично зная, какой эффект это на меня оказывает... Или не зная. А каким восторженным безумием горели его глаза, когда он сидел на мне и устраивал этот концерт… актёр от Бога… блять. Зачем он попросил меня делать это? Упивался моей покорностью? Зависимостью? В нём ещё очень много подросткового. Он жаден до эмоций и внимания. Он бывает груб и жесток. Иногда - показушно груб и жесток. Иногда он скрывает своё смущение под сосредоточенно-растерянным выражением лица. Иногда кажется, что он не знает, как реагировать на что-либо; тогда он замирает в растерянности и будто прокручивает в голове варианты эмоций, которые можно надеть на лицо. Потому что иногда нужно их выражать, а он - вот незадача - ничего не чувствует. Мы все что-то изображаем. У него хорошо получается изображать других. Но я ни разу не видел, чтобы он изобразил себя. Хотя… До сих пор не понятно, что это вчера было… И тогда, на улице… Это было слишком… Нет, он не такой подонок, чтобы лить слёзы ради самооправдания. Я не верю. Значит, я должен поверить в то, что он искренне обо всём сожалел. Что это был настоящий Тарьяй. Хенрик с кряхтеньем перевернулся и выудил из-под кровати телефон. *3 пропущенных вызовов от «Мама»* *6 непрочитанных сообщений от «Леа»* «Я простудилась.» «Звонила ветеринар, сказала, что анализы хорошие. Просила завезти Кокосу на неделе для прививки.» «Тебя мама потеряла.» «Мы с Дью кое-что придумали на следующие выходные. Тебе понравится)))» «Тебе там, кажется, очень весело, да?…..)» «Не кури слишком много…» Хенрик нахмурился, пробежав взглядом два последних сообщения. Нет, не потому что Леа ворчала или запрещала ему что-то. Это было даже как-то правильно. Понятно. С её стороны. Вот только Хенрик подумал, что не стал бы ограничивать Леа в курении или чём-то ещё. И это так себе. Херик с минуту подумал, что он должен написать? Что-нибудь успокаивающее, но не оправдывающееся. Но вскоре забил на это и написал как обычно, в стиле у нас всё нормально - было, есть и будет: «Напиши, как доберёшься.» Не забыть позвонить маме. Было чертовски жаль последнего дня выходных. Нужно ли Ему, чтобы вот сейчас я встал с кровати, спустил свое тело на кухню и тоже начал изображать жизнь... как и в любой другой день, проведённый без Тарьяй?.. Сверхчеловеческим усилием воли Хенрик заставил себя подняться, почистить зубы и даже сбрить с подбородка редкие светлые волоски. Тарьяй сидел на кухне, сгорбившись над недопитой чашкой кофе и залипал в телефон. Неужели. Вспомнил, что у него есть телефон. Я уж подумал, что он сломался… Тарьяй. Ну, или, телефон… Как вариант. Настроение было в дно, но Хенрик привычным усилием воли подсобрался: - Доброе утро. -Угу, - это всё, чем были вознаграждены его старания. Оk. Спокойно. Что мы говорим злому Хенрику? «Не сегодня». Холм прошарил кухонные шкафы и холодильник на наличие съестного. Уикэндовские запасы подходили к концу, но в дверце холодильника ещё оставались яйца, две сосиски и баклажан. Яйца, две сосиски и баклажан. Если вы понимаете, о чём я. Ну что ж, мистер Бин бы сказал, что на яичницу хватит. Ох… Я деградирую только от его присутствия. На лицо все признаки острейшего авитаминоза. Опять же, если вы понимаете, о чём я… В навесном шкафчике нашёлся хлеб. Хенрик покосился на несчастную чашку кофе перед Тарьяй и предпринял попытку номер два: - Сделать тебе тост? Тарьяй даже головы не поднял, только стрельнул глазами, окинув взглядом Хенрика, и вновь уткнулся в экран. - Я уже поел. Лояльность Холма лопнула как мыльный пузырь. Он поспешил отвернуться, чтобы не выдавать практически необоснованного приступа истерии и сосредоточился на баклажане. Всё дело в том, что его нужно порезать идеально. Это очень важно. Сейчас. На языке вертелось нечто терпкое, вязкое, разливающееся в груди, наполняющее горечью рот. А ЕСЛИ ДЛЯ ВАС, СУДАРЬ, ПОДРОЧИТЬ?!?! То есть нельзя, значит… Онанировать можно, а позаботиться нельзя. Это, между прочим, принципиально разные уровни близости. Невыносимо хотелось курить. Хенрик вышел на задний двор. Пришлось зажмуриться и подождать, пока глаза привыкнут к ликующему весеннему солнцу. По причине последнего, весь воскресный движ переместился на улицу. Вопреки всеобщему приподнятому настроению Хенрику захотелось, чтобы на улице стало холодно. По-норвежски холодно. Чтобы сырой колотящий воздух пробирался под футболку, в кроссовки, прилипал к ногам. Чтобы все его внутренности зашлись в конвульсиях от контраста температур, чтобы он не мог сосредоточиться на чём-либо, кроме сжимания сигареты в сводимых холодом пальцах. На разговор с Сив, ушло три штуки. Просьба Леа пошла под откос. Хенрик сел на деревянные ступени крыльца, по-хозяйски раскинул ноги, огородив таким образом на ступенях своё личное пространство, стал смотреть как парни ковыряются за откинутым капотом автомобиля. "Лишнюю" детальку приделывают. Из-за двери показался щурящийся на солнце Тарьяй. Пришлось закурить четвёртую. - Угостишь? - Тарьяй присел на ступени, строго выдержав дистанцию случайного прохожего, немного напряженно прищурился на пачку сигарет, лежащую рядом. Хенрику даже не пришлось изображать удивление. Сказать, что он офигел - ничего не сказать. - Нет, - ответил он таким возмущённым тоном, словно Тай попросил закурить у своего отца. Губы Сандвика тронула недобрая усмешка. Лучи высветили мягкий пух над его губой. Хенрик отвернулся, чтобы сглотнуть неожиданно переполнившую рот слюну как можно незаметней. Надо будет сказать Леа, чтобы не выщипывала усики. Тарьяй по-прежнему буравил пачку взглядом. То ли прицеливается, то ли издевается. - А если отниму? Нет, блять, надо будет сказать Леа, что мы расстаёмся. - Прости за вчерашнее, - неожиданно сменил тему Сандвик. Именно прощать за вчерашнее Хенрик хотел меньше всего. Холм прочистил саднящее от дыма горло. Отвоевал у жадных солнечных лучей прячущийся в ресницах взгляд Тарьяй. Досадные, невзвешенные слова полились сами собой, словно запись с диктофона, словно их говорил не он. - Сейчас ты будешь говорить, что был пьян и не контролировал себя, что не знаешь, что на тебя нашло... И что такого больше не повторится. Мы забудем о всех инцидентах, как о коллективном помешательстве, и ты станешь реже со мной говорить, чтобы не вспоминать о них каждую секунду. Чтобы не прокручивать в голове каждый шаг, снова и снова. Это то, чего ты хочешь. То, чего хочет всем известный, всеми признанный, всем понятный умница-Тарьяй. Что мы говорим злому Хенрику? На несколько секунд всё остановилось. Стало настолько статичным, что прекратило существовать. Как хорошо что мы всё ещё способны смотреть друг в друга и не отводить взгляд. Вот сейчас он должен ответить "да" и запустить время заново, в никуда, в пустоту. В мир полный бессмысленности и бесконечного холода. Чудовищная, невыносимая синкопа недосказанности. Как все песни Radiohead. Как старые фотографии юных фронтовиков. Как потерянная рукодельная игрушка. Синкопа, которую Хенрик еле выдержал. - Не сегодня. Они посидели еще немного, впитывая кожей свежий ветер, пришедший с Сондре Смованн. Если бы было можно, Хенрик лёг бы прямо здесь, на этом крыльце, под мягким созидательным солнцем, и так и остался бы навсегда. Его тело размякло бы и пустило корни в деревянные ступени, из его лба проросло бы дерево, зелень дала бы побеги через его обветшавшее худи. Он застрял бы в этом счастливом и полном надежды мгновении и не пожалел бы об этом ни на миг. Прямо сейчас он хотел бы замкнуть бесконечный утомительный бег между смертями и рождениями и больше не бороться, не радоваться, не влюбляться, не сомневаться. С него было достаточно этого ещё в первый день этого круга, в первый невинный вдох. И все эти отчаянные попытки жить - не более чем болезненная ломка эмоционального наркомана, радующегося любому чувству, даже страданию, потому что, по-прежнему, самым страшным в этом мире было - не чувствовать ничего.