Самый банальный роман

Удар. Воздух выбивается из лёгких. Лопатки вдавливаются в стену. Его пальцы сгребают жёсткую джинсу на бёдрах. Его кожа пахнет горькой подсолнечной мякотью… Свет, пробивающийся между задёрнутых штор скользит по его коже. От нехватки кислорода кружится голова. Жажда. Мученическая неутолимая жажда жжёт внутренности. Заставляет широко распахивать рот и пожирать его мягкие тёплые губы, втягивать в себя его язык, представляя вовсе не язык, и тут же отрицать это представление.

* * *

Не сговариваясь, они поднялись наверх. Чудом не засветившись перед девушками, из спальни которых доносилась музыка, закрыли за собой дверь комнаты. Стянули липкие футболки. Когда Тарьяй полез в сумку за чистой, за его спиной резко взвизгнули задёргиваемые шторы. С улицы парней нельзя было увидеть, но, может быть, Хенрику не понравился дневной свет? Тарьяй не успел спросить — его схватили за плечо и бесцеремонно впечатали в стену между креслом и компьютерным столом. Никто из них не проронил ни слова. Пыль, поднявшаяся с потревоженных штор и заплясавшая в луче света, слышала лишь рваные вздохи, охи и шуршание ткани о ткань, кожи о кожу. Видела два тела, то ли борющихся в тесной схватке за правое дело, то ли безумных. Ведь это были два мужских тела. Ещё. Ещё. Ещё. Тарьяй не мог оторваться от горячего, столь же жадного, напористого рта. Не мог думать ни о чём. Только смутные обрывки каких-то слов, каких-то вопросов изредка всплывали в пустоте ослеплённого жаждой сознания. …это конец. … это сумасшествие. Колючие пальцы Хенрика впивались в кожу на лопатках, стягивали её, раз футболки уже не было, раздевали до души, до неделимой единицы… А на его бледной, чувствительной, словно у рыжих людей, коже, розовели пятна от пальцев Тарьяй, прижимающих крепче, гладящих, трущих, щиплющих, требующих. Хенрик скользнул губами по челюсти Тарьяй, впился в тонкую кожу под ухом, мягко и крепко сгрёб пальцами волосы парня на затылке, запрокинул чуть назад его голову. Тарьяй обмяк, уловив чужое повеление, по всему телу прошла волна дрожи, челюсть выдала мелкую зубную дробь. Мокрыми, чуть болезненными поцелуями Хенрик прошёлся по всей шее Сандвика, приспустился на колено, обжёг губами подрагивающий живот, гуляя ладонями по белой коже и прищипывая между пальцев твёрдые соски. Шумно втянул воздух носом, собирая запах с дорожки волос внизу живота. Его ладони спустились на холодную пряжку, пальцы дёрнули ремень… — Стой! Раскрытые в ужасе глаза Тарьяй заставили Холма замереть с расстёгнутым ремнём в руках. Сандвик потянул его вверх за запястья. Пришлось подниматься. Грудные клетки загнанно вздымались, два разгорячённых дыхания сливались в маленький атмосферный фронт. — Не надо… — выдохнул Тарьяй, — Я не хочу… унижения… Плечи Хенрика напряглись, окаменели. — Унижения? — Твоего унижения. Хенрик ещё несколько минут всматривался в глаза Тарьяй. По его лицу расплывалось недоумение. Постепенно, как круги от брошенного в воду камня. Затем Холм опёрся о плечи Сандвика, снова вжав их в стену, опустил лицо. На его челюстях и скулах напряглись желваки. После некоторого раздумья он вроде бы засмеялся. Или Тарьяй показалось. Скорее показалось, потому что Хенрик вдруг злым, раздосадованным голосом произнёс: «В жизни не встречал такого кретина…», резко оттолкнулся, нашарил в сумке футболку и вышел из комнаты. Только его и видели. Тарьяй постоял с минуту, ошалело уставившись в ковёр. С трудом переводил дыхание. Затем со скрипом сполз по стене спиной и уселся на пол. Ну и что это было? В смысле… А чего он такого сказал-то? Выбитый из колеи, опустошённый и словно уставший, Тарьяй просидел на полу в оцепенении до тех пор, пока все пылинки не опустились на ковёр и луч света не потеплел оттенком — снаружи вышло солнце. Он не смог бы точно сказать, сколько прошло времени. Может, двадцать минут, а может, два часа. Кое-что он решил для себя наверняка: если два парня вытрахивают друг другу глотки языками, то, вероятнее всего, они друг к другу неравнодушны. Вообще не смешно. Ему действительно трудно было признаться себе в том, что он испытывает к Хенрику не просто дружескую привязанность. А за последние несколько часов как-то не предоставлялось случая подумать об этом… Может быть, это ты заигрался, а не он? Может, ты винил его в том, в чём подозревал и обвинял себя? А что же тогда у него в голове, чёрт его поймёт… В конце концов от всех этих тревожных раздумий у Тарьяй разболелась голова. Он оделся и решил выбраться на свежий воздух. На кухне две девушки что-то готовили. Тарьяй как можно тише прошмыгнул через прихожую — не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. На улице всё радовалось солнцу. Птицы распевались на все лады, даже ветер стал теплее и ласковей. В этом, пожалуй, есть недостаток солнечной погоды. Да, в Норвегии все любят солнце. Но, согласитесь, когда настроение в заднице, а вокруг всё поёт и ликует, то невольно чувствуешь себя не в своей тарелке. Словно под принуждением: «Радуйся! Веселись! Такая хорошая погода!» В пень ваше солнце и вашу погоду. Холма нигде не было видно. Тарьяй зашагал по мягкой, усыпанной рыжими иголками, тропинке вглубь леса. Запах здесь стоял восхитительный. Такой влажный, тяжёлый и холодный, очищенный корой и растаявшим снегом. И солнце здесь не лупило в глаза, а только играло среди стволов, окрашивая тропинки причудливыми узорами. Хорошо было бы сейчас вот так идти с Руменом. Молчать. А можно было бы и обсудить с ним всё, что произошло. Скрывать всё равно бы не получилось. Я слишком палевный, когда на взводе. Но что я хочу услышать от него? Что я нормальный? Но я нормальный. Просто, он обязательно сказал бы что-нибудь такое… Хорошее… У него всегда получается сказать то, чего я не ожидаю. Что-нибудь уверенное и умное, так, что всё сразу становится на свои места. Но после такого разговора пришлось бы развивать эту тему и дальше. А что, если у нас нет этого «дальше»? Было бы как-то по-особенному стрёмно признаваться, что меня продинамил парень. Что за херня вообще? О чём я только думаю? Тарьяй нарезал круги по рыжим тропинкам до тех пор, пока окончательно не промочил ноги. А на то, чтобы выбраться из леса к дому ушло ещё пол часа. К тому времени ноги уже не ощущались и, в принципе, можно было отправляться обратно в лес. Тарьяй чуть не взвыл от боли, кода стаскивал с себя кеды. На боковой стороне ступней парень кое-как проковылял на кухню, накромсал себе стопку бутербродов из колбасы и… колбасы. С сыром. И зеленью — разумеется. В каком-то особо пыльном углу навесного шкафчика нашлась бутылка бренди, выпитая лишь на четверть. «Пессимист» — автоматически заключил про себя Тарьяй. На полу комнаты между креслом и компьютерным столом было действительно очень уютно. Тарьяй оказался как бы скрыт от всей комнаты, и мог видеть перед собой только окно и кусок ковра. Бренди пошло на ура. Пальцы на ногах здорово ныли, оттаивая, и вскоре их стало ужасно жечь, словно Тарьяй опустил ноги в кипяток. За окном смеркалось. Когда на небе замерцали первые робкие звёзды, снаружи послышались звуки въезжающих на двор машин. Захлопали дверцы. Запрыгали, отражающиеся друг от друга голоса. В дверь постучали, когда темнота окутала комнату и пробралась в каждый её уголок, не пожалев и душу скорбящего в своём укрытии парня. Тарьяй прислушался. — Это я, — раздался спокойный голос, — Тай, пусти, спать хочу. Сандвик не без труда встал с пола, морщась и разгибая затёкшие конечности. Масштаб катастрофы, то есть сейсмичности выпитого бренди по шкале MSK 64, Тарьяй оценил только когда сделал пару шагов и чуть не улетел лбом в спинку кровати. — В одиночку глушишь? — усмехнулся Холм, осматривая останки холостяцкого пиршества. — От скуки. — отозвался Тарьяй, стараясь выдержать интонацию как можно ровнее. Хенрик без лишних разговоров разделся и залез в свою постель. Даже спокойной ночи не пожелал. Ну и драл я все эти нежности. Ну и пожалуйста. Не больно-то и нужно было. Тарьяй помаялся ещё несколько минут, попытался в темноте собрать с ковра блюдца и листочки бумаги, на которых чиркал всякие закорючки, пока сидел, но выходило очень громко и Хенрик демонстративно завозился на кровати. Его Величество почивать изволит. Тарьяй с грохотом разложил себе кресло и завалился на него прямо в одежде, не застилая бельём грубую обивку. Бренди сковывал голову тяжестью и одновременно будоражил. Ужасно тянуло почесать языком. — Ты сердишься? Хенрик ответил не сразу. Прикидывал, поди, притвориться ему спящим или отвечать. — Да. От этого простого, сухого, мрачного «да» в груди Тарьяй медленно расплылось ледяное пятно — словно между рёбер вонзился осколок от зачарованного зеркала Ледяной Королевы. Тарьяй тоже не сразу ответил — боялся не справиться с интонацией. — Я не понимаю, почему ты сердишься. — Потому что ты мне не веришь. Помолчали. — Всё ещё не понимаешь? — Нет. — Ты ведь решил, что я унижаюсь. Значит, ты не веришь, что я поступаю искренне? — тон Хенрика распалялся и с каждым словом терял свою сухость, — Когда ты кого-то… — тут он глубоко прерывисто вздохнул и замолчал. Хотел сказать «любишь», но не сказал. Мои благодарности. — Если ты хочешь парня и собираешься ему отсосать… Тарьяй почувствовал, как запылало его лицо. Даже захотелось закрыть его руками, хотя в темноте всё равно ничего не было видно. Сандвик всё-таки приложил ладони к щекам, чтобы охладить лицо, но они оказались горячими как две электрические плитки. -…это не значит что ты решаешься на унижение. Это наоборот… Как бы… Честь что-ли… Короче, ты придурок, вот что я думаю. Вот и всё. … — Спс. — Пж. Тарьяй лежал в темноте и, чтоб отвлечься, считал удары сердца по пульсации крови в собственных щеках. Но отвлечься не получалось. «Если ты хочешь парня и собираешься ему отсосать…» Так говорит, словно не первый раз с парнями трётся. Но я ведь тоже могу это представить? В смысле… Вот читаешь в сценарии сцену, где тебе отсасывает Эвен и начинаешь представлять, как бы это было. И пошло поехало: а если бы это был ты? а если бы это зашло дальше? Унижался ли Исак, когда делал это? Он хотел, он желал, он жаждал… получить удовольствие? Значит, и правда, как бы хотел удостоиться члена? Или мазохистски хотел показать свою верность? Подчинённость. Распятость перед объектом желания… Мне всегда казалось, что так чувствуют девушки. Называется ли это «быть нижним» в гейской парочке? Может быть, это заложено в гены — кто-то доминирует, кто-то подчиняется? С девушками я принципиально доминирую как парень. То есть подчиняю. Ну и что, что это было всего пару раз… Это было незабываемо. Наверное, поэтому я подумал про унижение, потому что сам люблю унижать? Но я не хочу видеть т а м - е г о. Значит… Значит… Если бы я сейчас сам это сделал, я бы показал, что испытываю чувства? А если я их не испытываю? Тогда меня вырвет. То есть, для меня, это надёжный способ проверить… Проверить всё и сразу. Тарьяй приподнялся на локтях, уставился на торчащую из-под одеяла голую ступню Хенрика. Ох, пиздец, как я завтра пожалею обо всём этом дерьме. Но сейчас дохуя похуй. — Ты спишь? — Нет. Тарьяй, пошатываясь, перебрался к Хенрику на кровать, нащупал под одеялом его ноги и уселся сверху. Холм в непонятках уставился на гостя. — Тай? Ты чего? Сандвик сгрёб всё одеяло себе на колени, наклонился и поцеловал тёплый, втянувшийся от неожиданности живот. Под губами по белой коже защекотались мурашки. Тарьяй услышал, как Хенрик шумно потянул носом воздух. В джинсах Сандвика стало тесновато… Тарьяй подался чуть вперёд, нашёл губами соски, облюбовал языком редкие волоски на них, мягко прищемил чувствительную кожу зубами. От вздоха, вырвавшегося в награду за старания, в джинсах стало не только тесновато, но и весьма пожароопасно. Тарьяй выпрямился, огладил руками вытянувшееся перед ним тело. Лицо Хенрика казалось более острым в сером рассеянном свете, глаза чернели и терялись в глубоких глазных впадинах. Нереальность этого лица резала сердце, пробирала до дрожи. Тарьяй прибрал пониже одеяло, положил руку на налившийся член, который чуть дрогнул под горячей ладонью. Сандвик склонился и поцеловал через ткань набухшую плоть. Ноздри защекотал тонкий горьковатый запах смазки. Холм вздрогнул всем телом так, что Сандвика тряхнуло на поджавшихся в судороге ногах. В то же мгновение Хенрик схватил его и притянул к себе, повалив на кровать и обняв крепко-накрепко, словно удерживая от бегства. Сердце Холма бешено долбилось в грудную клетку, заглушая все остальные звуки вокруг. — Не надо. Вот так вот. — задышал в ухо Хенрик. Тарьяй в сотый раз за день испытал нелепое ощущение пристыженности, будто его отчитывали за дурной поступок. — Ты не должен мне ничего доказывать. Сандвик молчал. Наверное, Хенрику не нужно знать, что доказывать что-либо он собирался не ему, а себе. Не ослабляя объятий, Хенрик носом откопал среди непослушных локонов ухо Тарьяй и стал выцеловывать мелкими сухими поцелуями каждый сантиметр этого самого счастливого на свете ушка. Когда ухо закончилось, его покрыли вторым слоем поцелуев в перпендикулярном направлении. Всё по технологии. — Тебе ничего не мешает? — Тарьяй поёрзал задницей, вжимаясь во внушительный боеготовный стояк, припирающий его сзади. Хенрик сжал объятия ещё сильнее, зарылся холодным носом в волосы на макушке Сандвика. — Пройдёт, — прогудел он. А у меня вот хрен чего пройдёт, если мне тут спать придётся, — подумал Тарьяй. Он захотел повернуться, но Хенрик не пустил. — Да никуда я не сбегу! — заворчал Сандвик. Хенрик ослабил хватку и парень развернулся на другой бок. С минуту они просто лежали и вглядывались в затенённые лица друг друга, но ничего нельзя было разглядеть. Ни поощрения, ни порицания. Нужно было дерзать. Сейчас или никогда. — Подрочи для меня, — сипловатым голосом попросил Тарьяй. Получилось слишком тихо. Хенрик никак не отреагировал на провокацию. Даже не дрогнул. Может, не услышал? Тарьяй почувствовал как сердце в его груди набирает амплитуду, как удары тяжелеют и эхом раздаются в шее и в висках. Хенрик молча развернулся на спину и стянул с себя боксёры. У Сандвика в горле собрался комок, но он побоялся глотать слюну и даже дыхание затаил — так страшно стало спугнуть это невероятный момент. Именно сейчас, вот на этой чужой жёсткой кровати, под покровом ночи творилась долбанная магия. Хенрик собрал пальцами немного слюны, намочил ей оголённую уздечку, растёр слюну по головке, мешая со смазкой. Если честно, ничерта толком не было видно. Но у Тарьяй сейчас просто к херам несло шаблон, и тут уж было не до чёткости картинок. Хенрик задвигал рукой. На фоне исходящего от окна слабого света вырисовывался негатив сосредоточенного в предоргазменном выражении лица, приоткрытых губ, обнажаемой… точёной… прекрасной головки члена. От паранормальности происходящего у Тарьяй поплавились мозги. Нескромные хлюпающие звуки проецировали в воображении Сандвика эпичные картины нечаянных столкновений в ванной… уличений за интимными делами… Неловкости. И следующие за ними откровения. Да. Кто-то из этих двоих извращенец. И этот кто-то пока что не Хенрик. Ком в горле стал причинять заметный дискомфорт. Комок жажды. Жажды и дичайшего желания. Тарьяй стиснул челюсти. Щеки пылали. В джинсах всё готово было взорваться к ебеням в любую секунду. Хенрик издал короткий вздох, судорожно вздрогнул, приподнявшись головой над подушкой, согнул ноги в коленях, сгребая одеяло, повалился на бок, тяжело дыша. Пару раз с тихим стоном выдохнул, всё ещё сжимая член в руке. По напряжённым пальцам стекала сперма. Тарьяй лежал на животе, закрыв лицо за поднятой рукой, и так же шумно дышал. — Ти? — робко позвал Хенрик. — Ммммммм? — раздалось из-за руки. — Ты в порядке? Тарьяй отодвинул руку так, чтобы Хенрик увидел его лицо. — Да, я в порядке, — с какой-то нежностью в голосе ответил он. Хенрик облегчённо выдохнул. — Давай… Тебе тоже… — в его голосе зазвучала улыбка, -… помогу. По братски… Тарьяй захрипел, сдерживая смех. Так захотелось беспричинно заржать просто над всем, над всем, что так сжирало мозг весь этот грёбаный день. Но он сдержался. — Спс. — с сарказмом выдавил он, — Уже не надо.