Through deep waters

Мистер Грэйвс опасался, что Темпестус Шафик не спустит с рук американцам вторжение в свой дом, но маг не стал преследовать их, либо действовал скрытно. Он никуда не перевёз семью. Арабель осталась в особняке, и Криденс был уверен в том, что именно она настояла на этом. Двумя неделями после визита незваных гостей женщина родила третьего ребёнка. Об этом событии написали в нескольких газетах. На колдографии счастливая мать с младенцем на руках улыбалась так же приторно, как на их маленьком совместном чаепитии. Она еле сдерживалась от того, чтобы осыпать проклятьями корреспондентов. Бэрбоун никак не мог избавиться от чувства вины перед этой женщиной, даже когда Персиваль спросил: — Ты ведь понял, что она пыталась убить тебя? Это заклинание, вызывающее яркую зелёную вспышку, называется Авада Кедавра. Оно входит в число непростительных. Чтобы сотворить нечто настолько вероломное, нужно иметь однозначное намерение лишить кого-то жизни. — Понял, — ответил Криденс, имея в виду и объяснение, и то, что толкнуло молодую волшебницу на этот шаг. Обскур лежал на кровати Грэйвса, пока тот допивал свой чай. Чтобы не попадаться хозяйке на глаза лишний раз, Бэрбоун проникал в комнату любовника в своей нематериальной форме. Какое-то время после этого ему было дурно. Волшебник держал металлическую кружку, а Криденс продолжал вглядываться в кожу на его руке. После того как Персиваль вновь вырвал парня с границы невозврата обратно в человеческий мир, не переставало казаться, что это ему ещё аукнется. Как в прошлый раз, темномагические частицы проникнут в плоть и поставят жизнь под угрозу. Ночь за ночью Бэрбоун просыпался в холодном поту от кошмаров, которые не мог вспомнить. Отправлялся проверить, всё ли в порядке с магом. Он выглядел вполне нормально, крепко спал, но стоило вернуться к себе, как тревога накатывала опять. — Скоро Шафик сделает ход. Его живые орудия готовы, осталось лишь ими распорядиться. Ему удалось забрать одного ребёнка, удастся и остальных. — Значит, мы поспешим. Но перед этим нужно узнать, где Герда Кёрн. Она… из тех, кто сможет нам помешать. Фрау Кёрн стояла у истоков проекта, была одной из его инициаторов и видела, с каких идей начался нынешний ужас. Её явно побудили предать Гриндевальда глубокие личные мотивы. Она станет защищать их, как птица гнездо. Мистер Грэйвс скрыл большинство деталей, но Криденс понимал, что деревня не-магов исчезла в ночь гибели Эриха не просто так. Это Герда оставила сиротами Лену и Васила Божиновых. В отличие от Шафика, она непредсказуема. Ей терять уже нечего. Увидев безумные глаза под слоями вуали на встречах революционеров, Криденс не сомневался, что совсем скоро не останется иного выбора, кроме как лишить её жизни. «Может, лучше раньше, чем позже?» — квохтала из темноты закатных теней тушка безголового чёрного петуха. Но где она? По словам Шафика, Герда перестала уделять прежнее внимание их проекту и куда-то пропала. Нельзя было позволять ей хозяйничать вне поля зрения. — Я поспрашиваю, — задумчиво проговорил Грэйвс, прикидывая варианты. — Мои клиенты становятся всё менее разговорчивы. Похоже, в мелких сошках отпала необходимость. Ближний круг сформировался и не желает принимать всякую шваль. Информация почти не покидает пределы Нурменгарда и закрытых собраний. — А отец Эриха? Мистер Огюст Кёрн. Он работает в Министерстве, кажется. Не самый незаметный человек. — Да, это может сработать, — Персиваль чуть повеселел, как любой человек, блуждавший в чаще, но завидевший вдалеке прогал между деревьями. — Если он не пропал, как Герда. — Об исчезновении министерского чиновника написали бы в газетах. — Пожалуй. Если, конечно, ему не организовали срочную отставку с последующими тихими похоронами. Что ж, выведаю что смогу. К нам в лавку приходит брат одного из местных авроров. Толкает кое-какие прикарманенные улики. Он может что-то знать. Однако родич нечистого на руку мракоборца оказался непроходимо туп. Кроме добычи денег на поход в кабак его мало что беспокоило. В дела брата он не лез, кроме имён пары воришек из него ничего не удалось вытрясти. Оставалось только взять всё в свои руки. Мистер Грэйвс пообещал пооколачиваться у Министерства и высмотреть невысокого господина в дорогой мантии, чтобы проследить за ним и понять, где лучше потолковать с супругом кровавой ведьмы.

***

Очередным одиноким вечером Криденс собирался укладываться спать, когда в дверь постучали. У порога оказалась хозяйка комнат, крупная высокая дама с грубым лицом прирождённой тюремной надзирательницы. — Писмо за вас, — отчеканила она, сунув жильцу в руки помятый конверт без обратного адреса. Не дожидаясь ответа, хозяйка промаршировала к следующей двери и начала самозабвенно колотить в неё, намереваясь поскорее всучить причитающуюся корреспонденцию соседу Криденса. Бэрбоун закрылся и вскрыл конверт. Внутри оказался заполненный от руки формуляр. Прочесть бумагу не получилось. Проблемы возникали даже с печатным текстом, что и говорить об этом хаотичном мельтешении заковыристых штрихов. Ждать до утра не было сил, и Криденс снова воспользовался своей уловкой. Дымка обскури скользнула вдоль плинтусов, прошмыгнула в дверные щели. Грэйвс уже спал. Бэрбоун легонько потормошил его. — Это я. Мне нужна помощь. С письмом. Его хозяйка принесла. Мужчина дёрнулся встать, как поднятый по тревоге солдат, но узнал голос и замер. — Так. Так. Хорошо, — он проморгался, потёр лицо, осознавая где находится и что происходит. — Давай сюда. Блеклый огонёк Люмоса, больше похожий на одинокого светлячка, возник над ладонью мужчины и завис в воздухе. Персиваль принял бумагу, нахмурился, посмотрел на носителя обскури исподлобья: — Это типовая выписка из истории болезни. Судя по штампу, из Санатория «Георгиев», что под Витошей, где бы это ни было. Написано на латыни. Сейчас переведу. Ему пришлось положить листок на стол, чтобы взять палочку и сотворить заклинание. Витиеватый убористый подчерк выпрямился в линию, как тугая бельевая веревочка. Затем чернильная линия рассыпалась на куда более знакомые слова. — Итак, что у нас тут… — Персиваль присел на кровать, изготовившись читать. Позабыв о приличиях, Криденс забрался на одеяло с ногами и выглядывал из-за его плеча. — Пациент — Борислав Стойков Тодоров, двадцать лет. — Тодоров… Кажется, Эрих говорил о нём. Они неплохо общались. Учились в одной школе… — Как и большая половина магической молодёжи Болгарского царства, полагаю, — хмыкнул Грэйвс и продолжил читать. — Поступил в сентябре двадцать восьмого в состоянии полной дереализации и бреда. Помещён в санаторий отцом после инцидента, в рамках которого нанёс себе резаные раны шеи, головы и руки. Проявлял агрессию к младшей сестре и матери. При осмотре выявлены магические повреждения неустановленного характера. Полная атрофия мышц правой руки, деградация тканей, проведено иссечение некроза. Очаговые поражения лица, шеи, грудины, живота, левой руки. Гематомы (под вопросом?), новообразования (под вопросом?) на боках и спине. Предварительный диагноз: последствия съедожильного сглаза после контакта с проклятым фамильным артефактом без принятия защитного зелья. Персиваль поднял голову и уставился в пространство перед собой. В ту же сторону воззрился Криденс. С минуту они переваривали информацию, прежде чем хором заключить: — Это обскури. Замолкли оба, снова погрузившись в мысли, поднятые со дна сознания, как песок штормовой волной. — Ещё не всё, — наконец прервал молчание Грэйвс, вернувшись к выписке. — По состоянию на первое января тысяча девятьсот двадцать девятого года, пациент Тодоров находится в удовлетворительном состоянии. Агрессия полностью нивелирована применением Умиротворяющего бальзама. Ведётся работа по корректировке бредовых убеждений. Пациент склонен к повторению ритуалов. Он многократно произносит один и тот же список имён, но не может пояснить, чем эти люди заинтересовали его, знакомы ли они. Уточняющие вопросы вводят пациента Тодорова в апатию. Однажды зафиксирован кататонический приступ. Применение зелья Мемории Обтунсиор признано неэффективным, пациент демонстрирует снижение бредовой симптоматики лишь на фоне депрессивных проявлений и суицидального поведения. Рекомендовано сочетать Умиротворяющий бальзам со стабильным режимом сна и отдыха, полным покоем, короткими прогулками на свежем воздухе. Посещения следует ограничить одним разом в месяц, если пациент не будет реагировать остро негативно. Выписка пациента под опеку родственников не рекомендована. Главный врач: В.С. Георгиев. — Он был в Нурменгарде, этот Тодоров, — Криденсу сложно усидеть на месте. Он бы, наверное, уже сорвался в санаторий под горой Витоша, если бы прочёл бумагу один. — Его поразило обскури, и он тронулся умом. Но… — …пока ещё помнит, что там видел. — Надо поговорить с ним. Попробовать узнать что-то. — Считаешь хорошей идеей допрашивать сумасшедшего? — Грэйвс сложил выписку вчетверо, прокатив по колену, и вернул Криденсу. Бывший директор департамента магического правопорядка не особо впечатлился новой информацией, в то время как его не искушённый в вопросах расследований протеже ощущал себя археологом, отбившимся от группы и случайно наткнувшимся на золотые врата затерянного древнего города. — Его держат на препаратах. Уверен, что сможешь отличить истину в словах одурманенного от последствий разжижающих мозги зелий? — Имена, которые говорит Тодоров — одни и те же. Так там написано. Если бы лекарства повлияли на его память, он бы давно всё перепутал, — стоял на своём Бэрбоун. — Согласен. Но даже если и так — зачем тебе этот список? Да, ты узнаешь, как зовут подопытных из Нурменгарда. Ну и что же? Криденс приоткрыл рот, чтобы выпалить что-нибудь гневно-возмущённое, ему даже захотелось стукнуть Персиваля по этой неуместно прямой спине. Однако, маг был прав, как не горько было себе признаться. Подобно практически всем соседям по приюту, Бэрбоун не знал, действительно ли его имя — его. Дала ли это имя мама при рождении? Не назвала ли Мэри Лу очередного найденного у порога безродного сироту, как ей понравилось? Но даже так имя казалось чем-то важным, составляющей личности, определением человека. Этаким документом, с которым таскаешься годами, и время оставляет на нём нестираемые следы. Не имея дома, родословной, наследства оставалось дорожить хотя бы своими метриками. Когда Гриндевальд вот так запросто назначил девятнадцатое августа днём рождения Бэрбоуна, он даже не разозлился, а скорее испугался. Взять и переписать кусок чьей-то жизни оказалось делом пары секунд. Отобрать имя, возраст, происхождение. Вымарать с рук шрамы от ремня, выдрать из не-маговского мира с корнем, сделать кем-то новым, не таким, не собой. От этого один шаг до бесчеловечной операции по приращению обскури к несчастным детям. И ещё один — до сведения детских жизней к перечню успешных и провальных опытов, к цифрам на одинаковых форменных рубашечках, к сосновым ящикам без опознавательных знаков. Ужасно, да. Неописуемо мерзко. Но дети не встретят следующее Рождество, если один из немногих людей, которым всё ещё не плевать, начнёт зацикливаться на таких мелочах. При прорыве дамбы поздно прибивать к ней табличку с именем инженера-проектировщика. Чёрствость Персиваля злила неимоверно, но отрезвляла. Часто хотелось донести до него, насколько он неправ, вот так уничижая человека до абстрактной «цели операции по спасению». Да только вот после Криденс думал о том, кому было бы лучше, если бы рука аврора дрогнула при спасении жертвы преступления, потому что он побоялся ранить чувства пострадавшего, прикончив преступника на его глазах. — Хорошо, — выдавил из себя Бэрбоун, и тут же поправился, — то есть, плохо, конечно, но… И правда, незачем пока идти к нему. В конце концов, если потом понадобится — мы легко его найдём. Из лечебницы он никуда не денется. — С этим легко поспорить, но я действительно не вижу ценности в этом свидетеле. Нам следует сосредоточиться на Кёрне. Иначе упустим обоих, а времени у нас и без того в обрез. Раз уж мы договорились, пора укладываться. Завтра непростой день. Они условились начать следить за Кёрном вдвоём, чтобы один и тот же человек не маячил подле него на всех участках пути. Криденсу предстояло сменить Грэйвса у банка и продолжить путь с Огюстом Кёрном до бара, в котором волшебник проводил несколько часов практически каждый день, и далее — до апартаментов. Дело, конечно, не такое уж важное, но Бэрбоун волновался. Впервые следить должен был он, тогда как раньше взоры наблюдателей были направлены на него самого. Мистеру Грэйвсу же предстояло сперва разобраться с работой, а уже потом тащиться на свой пост у главного магического управления вместо заслуженного отдыха. Если кому и следовало поспать, то ему. А ещё… — Я здоров, Криденс. Маг устал терпеть обеспокоенный взгляд Бэрбоуна, то и дело прилипающий к правой руке. Носитель обскури так и не отважился задать вопрос в лоб, когда они вернулись от Шафика. С тех пор беспокойство не оставляло его. — Тот случай не повторился. Ничего страшного не произошло, — ровный тон голоса пытался убаюкать тревогу, но та была слишком сильна. Криденс уже почти выпалил своё «мыдолжнысходитькмистеруДоу», но чуть-чуть не успел. Раздражение Персиваля перелилось через край. — Хочешь проверить? Валяй. Мужчина резко дёрнул плечом, сбросив пижамную рубашку. Ткань повисла на локте, прихваченная пуговицей на манжете. Грэйвс протянул руку Криденсу, тот поспешно освободил запястье от рукава. Пригляделся, накрыл предплечье обеими ладонями, прислушался к ощущениям. Ничего. Дремлющее под сердцем обскури и не шелохнулось. В предъявленной к осмотру конечности слабо ощущалась обычная волновая магическая пульсация, никаких рваных всполохов, характерных для неприрученного астрального паразита. Похоже, что действительно обошлось. Или оно… просто глубже, просто не заметно, как рассыпанная по полу дробь горького перца в тёмной комнате. От этой мысли сделалось ещё более не по себе, чем раньше. — Ну что, док, жить буду? — усмехнулся Персиваль, шутливо покрутив кистью у обскура перед глазами. Раздражение его за напускной весёлостью не утихло. — Уж надеюсь, — фыркнул Криденс. В аврорской среде такие шуточки, наверное, были обыденностью, но у того, кто к ведомству приписан не был, всякий раз по спине пробегал холодок. — Я бы просил Вас поберечься, но это что об стенку горох. Парень собрался вставать, но его поймали за рукав. — Останься, раз уж пришёл. Подобные предложения поступали редко в эти недели, об отказе речи не шло. Иной раз было до того тоскливо, что тянуло просто проникнуть в спальню любовника и постоять у кровати. Несколько раз обскур так и поступал. Тенью прокрадывался в помещение, чуть дыша оставался поблизости и сбегал, заметив изменения дыхания. В свой первый тайный визит он застал эхо уходящего приступа. Персиваль, вероятно, пережил основные спазмы и выпил снотворного, но даже сквозь сон его выгибало от боли. Бэрбоун не мог ничем помочь, лишь бессильно сжимал кулаки, высылая очередную порцию мысленных проклятий суке-судьбе. В его силах было только возвращаться. — Завтра… я схожу туда. К тому заведению, о котором Вы говорили. Постараюсь дождаться Огюста Кёрна и выяснить, чем он занят в свободное время, кроме попыток упиться до белой горячки. — Постарайся, чтобы он тебя не заметил. Если что, ты знаешь что делать. Несколько месяцев обскур прятался в Нью-Йорке от целого аврората с самым сильным тёмным магом поколения в придачу. Да, он отлично знал, как скрыться, когда прижмёт. — Двигайтесь, — потребовал Бэрбоун, прежде чем попытаться уместиться под левым боком Грэйвса. Кое-как они устроились рядом, и Криденс прикрыл глаза одновременно с угасанием Люмоса. Он ничем толком не был занят, кроме своих ежедневных прогулок и простых упражнений для укрепления тела в несколько подходов, но вдруг почувствовал, что смертельно устал. В тишине стук близкого сердца казался громче бега стрелок настольных часов. На улице лаяла собачонка, ещё не погасли фонари. Несколько часов — и снова будет день. Придётся разойтись и играть в незнакомцев, успокаивая себя тем, что так нужно для важного дела. Это, наверное, уже сон спутал мысли, но на короткое мгновение Бэрбоун позволил выйти на первый план жестокому желанию явиться в Нурменгард и обнаружить, что спасать некого. Чтобы ничто не мешало просто уйти вдвоём куда-то, где не будет сломанных детских душ, амбиций революционера Гриндевальда, противоречивых слов его последователей и трещащего по швам нейтралитета между магами и не-магами, одними и другими странами. Чёрная половина естества сыто вытянулась, прежде чем снова свиться в клубок и погрузиться в дрёму вместе с носителем.

***

— Повторим, — распорядился Грэйвс, проверяя крепления своей палочки. Они стояли в проулке перед трёхэтажным зданием, зажатым между дешёвой гостиницей и казино. В отличие от соседних заведений, на этом доме не было ярких зазывающих вывесок. Лишь пара красных ламп горела в окнах первого этажа, тогда как остальные были плотно зашторены, а где и прикрыты деревянными ставнями. Именно в это неприметное здание по пятницам захаживал Огюст Кёрн. — Комната наверху, от лестницы вторая по коридору налево, — в очередной раз пересказал нехитрый план Криденс. — Я буду двигаться под потолком, чтобы никто не заметил. Затем проникну в дверную щель и покажусь ему. — Им. С большой вероятностью ты застанешь Кёрна в компании. В здании напротив располагался довольно респектабельный бордель. Как многие подобные заведения, он предлагал услуги девушек-сквибов и тех юных волшебниц, чей магический дар был слишком слаб, чтобы без протекции занять какое-то более приличное место в обществе. Только вот у этого имелся ряд дополнительных услуг. Говоря об этом впервые, Персиваль не слишком сдерживал презрение. — Судя по твоему описанию, он ходит не к обычной женщине. Огюст Кёрн посещал одну и ту же проститутку. Его верность выбору можно было понять, ведь она была настоящей красавицей. Белокурая тонкая, изящная, с точёной фигурой и лицом без единой морщинки, по которому нельзя было угадать возраст. Впервые со спины Криденс принял незнакомку за Герду Кёрн и перепугался. — Скорее всего эта женщина — вейла. Вейлы были магическим народом. Как и кентавры, русалки, феи и другие существа из сказок. Предприимчивая рука хозяина борделя вытащила этих созданий со страниц поучительных рассказов для детишек и поместила в набитые сатином и бархатом комнатушки для развлечения пресытившихся волшебников. За такие свидания приходилось отвалить немалую сумму, большая часть которой, разумеется, шла на поддержание конспирации. — Я помню. Она может… попытаться околдовать меня. Совсем как мара. Бэрбоун потёр вспотевшие ладони об пальто. — Если осмелится. Мы не знаем, как на это отреагирует обскури. Поэтому… — Мне нужно сделать так, чтобы никто не пострадал. В здании много людей. Я буду осторожен. — Подай знак, если что-то пойдёт не так. Я останусь снаружи, неподалёку. «Если что-то и пойдёт не так, знак не потребуется», — нервно усмехнулся Криденс. Вместо того, чтобы озвучить свою мысль, он просто кивнул. — Прошло двадцать пять минут с момента, когда Кёрн вошёл в здание. Пора. — После… после я найду Вас. Бэрбоун кое-как справился с глупым желанием напоследок стиснуть руку Грэйвса, как если бы можно было взять от него каплю уверенности и собранности перед рискованной авантюрой. Ладонь мага была в кармане, и обскур только вздохнул, прежде чем обернуться золяной россыпью. Вместе с порывом ветра Криденс достиг входной двери и без труда попал внутрь с очередным посетителем. Сразу приникнув к потолку, стал двигаться наверх. По лестнице спускалась пара, мужчина в дорогом костюме со старомодными бакенбардами вёл на украшенном блестящими драгоценными камнями поводке небольшую белую собачку. У нижних ступеней рядом с его ногой уже стояла на четвереньках обнажённая девушка. Мадам со сложной причёской, что дежурила у входной двери, подскочила к ним и стала интересоваться, всем ли доволен господин. Рассказывая с улыбкой о том, как дивно прошёл вечер, посетитель наматывал и наматывал на руку поводок, пока ошейник не впился в шею девушки и не потянул наверх её кучерявую головку. Она даже не пискнула. Чернота зависла у люстры, хрусталь мелко задрожал и зазвенел. Мадам и колдун одновременно повернули головы к источнику шума, но не заметили ничего необычного. — Само си вятър, — махнула рукой в высокой перчатке женщина. Мужчина согласился с ней. Преодолевая пролёты второго этажа, Криденс продолжал смутно слышать их диалог, прерывающийся сальными смешками. Несмотря на накатившую злость, с комнатой обскур не ошибся. В центре богато обставленных апартаментов находилась дубовая кровать с балдахином. На ней полулежала та самая светловолосая красавица. Вопреки ожиданиям Бэрбоуна, она была полностью одета, пусть наряд её и был чертовски открытым и весьма условным. Огюст Кёрн тоже был здесь. Женщина обнимала его, поглаживая по седой голове с зализанными к затылку редкими волосами. Как и говорил Эрих, отец его был намного старше матери, но сморщенное лицо его разгладилось от безмятежного выражения, подаренного лаской блондинки. — Дойдох да говоря. Не правете глупости — и няма да нараня никого. Криденс стоял на ковре, опираясь на свою трость. Он уже мог обходиться без неё некоторое время, но решил, что даже такая поддержка в этот раз не помешает. Огюст Кёрн не вскочил, не встрепенулся, не стал орать, что за ним явился убийца. Он приоткрыл глаза и смотрел на вторженца с полным безразличием. — Свали магията си, — стараясь попросить, а не приказать, сказал Бэрбоун, обращаясь к женщине. — Няма никаква магия , — отвечала вейла столь же прекрасным мелодичным голосом, как она сама. — Господин Огюст идва тук да си почине. С магията се занимава достатъчно на работа, за да… — Това е лъжа, — перебил Криденс. Парень не чувствовал и тем более не видел колдовскую вязь, окружавшую вейлу и её клиента, но обскури в нём беспокойно переливалось, лилось ручейком через пороги рёбер. Как заметавшаяся канарейка в клетушке у шахтёров, сущность сигналила об опасности. — Добре де. Ако младият господин желае да прекъсне светлите минути на този нещастен човек… — Иска. И то колкото по-скоро. Женщина поглядела на незнакомца с некоторым удивлением и, кажется, даже смягчилась. — Ох, ами щом толкова настояваш. Тонкие пальчики пробежались по лбу Огюста Кёрна, по широкому носу, по впалой щеке, по морщинистой шее, по острому плечу. Завёрнутое в плотный махровый халат и разморенное негой тело волшебника нехотя зашевелилось, он закряхтел и схватился за спину. — Добър вечер, господин Керн. Сега ме чувате добре? — Ти пък кой си? Гриндевалд ли те прати? Кажи му, че вече съм уредил всичко. Парите ще ги има. А сега — махай се. Огюст буравил Криденса взглядом. При этом стареющий маг вовсе не выглядел воинственным. С такой интонацией и позой вряд ли сможет дед выгнать из комнаты расшумевшегося любимого внука. — Дойдох по собствена инициатива. Да поговорим за Нурменгард. — Ама разбира се. За какво друго, — проскрежетал Кёрн, пытаясь сесть. Удавалось ему плохо. Перед походом в бордель мужчина заглянул в бар и там, видимо, не минеральную воду со льдом и лимоном полтора часа заказывал. — Журналист-анимаг, така ли? Коя скапана вестника ти плаща за чиновническите изпокакени гащета? Нямам какво да кажа. Подписвал съм документи и съм отпускал финансиране. Ако ти трябват сочни подробности и вестникарски ужасии — търси си жена ми. — Къде е тя? — откладывать главный вопрос не было смысла. — Това и Мерлин с Моргана няма да ти кажат, — Огюст наконец смог усесться, растопырив белые колени. — Искаш да намериш Герда — върви и търси, вместо да стърчиш тук и да ме отвличаш от… — Един момент, мили, — проворковала вейла, похлопав клиента по плечу. — Струва ми се, че разговорът ни започна погрешно. Вспорхнув с места, эта похожая на нимфу из древних мифов женщина плывущей походкой подошла к Криденсу. Она протянула к нему руку и сняла шляпу. В глазах проститутки мелькнула тень брезгливости, стоило ей увидеть уже подживший и чуть прикрытый волосами шрам, но тут же она взяла себя в руки и тепло заулыбалась. Она и не то повидала. — Не искаш ли да свалиш палтото и да седнеш? Би ли бил на война? Не, твърде млад си. Тогава откъде е тази рана? Защо те болят краката? Разкажи. Но първо ела с мен. Не ти е удобно да стоиш тук с това нещо, нали, — незнакомка забрала у Бэрбоуна трость, обмахнула росинки талого снега с плеч, положила его вещи на столик и мигом вернулась. — Хайде, настани се, чувствай се като у дома си. — Не го пипай, — попытался предупредить Кёрн, но его будто и не услышали. Снимать пальто Криденс не стал, но позволил взять себя под локоть и отвести к креслу. Он думал, что проститутка вернётся к Кёрну, но вместо этого она вдруг уселась к нему на колени, полуобняв и положив голову на грудь. Все действия женщины были парадоксальны, ведь ей следовало испугаться, закричать, попытаться убежать. Вейла двигалась как-то слишком медленно и неторопливо, будто змея в тенистом гроте. Было в этом что-то гипнотическое. Бэрбоун начал понимать, зачем состоятельные маги оставляют в этом месте кругленькие суммы. Иллюзия рассыпалась в одно мгновение. На Криденса снова навалился груз его сомнений и страхов, будто женщина, взявшая их подержать, уронила оказавшуюся не по силам ношу. Вейла не отпрянула и не отбежала. Ей не было позволено. Половина тела, обратившаяся темномагической дымкой, окружила проститутку плотным коконом. Только дёрнись — убьёт. — Предавам се, предавам се, — едва слышно шепнула вейла. — Пусни ме. От мен нищо друго не можеш да очакваш, освен да те настъпя по крака или да те убода с фибата в окото. Съвсем не съм ти равна, нали? Пришлось приказать обскури трижды, прежде чем оно убралось на своё привычное место, выпустив пленницу из захвата. Туманная поволока с глаз при этом не пропала, обещая быструю расправу, если фокус повторится. — Нямам представа какво същество си, но с теб моите номера не работят. Жалко. Ами, поне опитах. Оказавшись на свободе, женщина взяла с туалетного столика мундштук и закурила. Кокетливо отставив согнутую в локте правую руку, левой она подбоченилась, перенеся вес на одну ногу и притоптывая второй. Вот так мистическая муза обратилась типичной заморенной бабой из бедного района, что вышла покурить, отвлекшись от кастрюль и тазов с бельём. Сменить атласный халат на что попроще, смотать волосы в пук на затылке — и будет не отличить. Почему-то подумалось о доме. — Пусни я. Аз и без това ще ти кажа всичко, което тя знае. Дори повече, — Огюст переместился к изголовью кровати и завалился на подушки. В его голосе не было беспокойства. Он не расстроился бы, скрути обскури вейлу в красивый мёртвый светловолосый узел. Кроме неё есть другие. Эта, конечно, хороша, но кто знает, может будут и лучше? — Имате около час да си побъбрите. После ще дойдат, — женщина, пожевав, сплюнула в цветочный горшок горькую от табака слюну. Подобный деловой подход так же слабо вязался с эфемерным романтическим образом белокурой дивы неопределённого возраста, как её грубоватая поза. Нельзя было не признать, однако, что это было Криденсу на руку. Девица в истерике была бы проблемой. Девица без капли эмоций даже подыгрывала. — Ти можеш да си вървиш. Постой някъде, после се върни да изпроводиш господин Керн. Не разказвай нищо на никого за мен и повече никога няма да ме видиш. Вейла насмешливо посмотрела парню в белые глаза, хотя ничего в них не могла прочитать. — Нямаше да съм против да се видим пак. В по-спокойна обстановка. Ами, добре. Вярвам ти, мило момче. Опитай се да не убиваш господин Керн, става ли? Той ми е един от най-добрите клиенти. Било би досадно да го загубя. Шурша халатом и подперев ладонью поясницу, жрица любви вразвалочку прошагала мимо обскура. Она вышла молча и без хлопка закрыла дверь. После неё в комнате остался запах дешевого табака, чудно смешавшийся с шлейфом приторно-сладких духов. — И какво искаш да чуеш, момче? — подал голос Кёрн из своих подушек. — Криденс, така Ерих те наричаше. Това наистина ли ти е истинското име? — Единственото, което знам, сър, — Бэрбоун остался у кресла, но садиться не стал. — Вашият син ми беше приятел. Не бих му лъгал. Аз… съжалявам много, че загина. Говорите ли английски? Не отдавна знам български, и… — Английский так английский. Хоть эльфийский, только давай покончим с этим побыстрее. — Как давно вы сотрудничаете с ним? Зачем это вам? — Со дня свадьбы. Криденс начал понимать, куда пойдёт рассказ, но решил услышать всё из первых уст. — Герда, моя супруга. Вы знакомы. И её ныне покойный брат, Гюнтер. Их родители, дядья, тётки, деды, бабки, все они, кто ещё жив поддержали Гриндевальда, когда он только вернулся из скитаний и стал открыто выкрикивать свои лозунги. Там, в Австрии. Меня посвятили в эту сторону жизни семьи только после церемонии бракосочетания. Мне было сорок восемь. Моей невесте едва исполнилось двадцать. Спросишь, зачем молодой богатой чистокровной волшебнице сдался кто-то, годящийся ей в отцы? Сейчас я думаю, что вовсе и не сдался. Зато мой пост в Министерстве был очень привлекателен. Я практически единолично распоряжаюсь казной магической Болгарии четверть века. Даже средства семьи Герды ни в какое сравнение не идут с этим капиталом. Но, знаешь, поначалу мне казалось, что это только часть её цели. Она… была хорошей женой. Нежной, заботливой, внимательной. Легко было забыться и представить, что она случайно полюбила меня вопреки изначальному замыслу выйти замуж за ключ от банковского сейфа. Я ведь тоже сначала не любил её. Герда была выгодной партией. Я полукровка, мне было непросто добиться своего положения, но мои дети вольются в чистокровную семью. Она здорова, молода, умна, отлично образована. Сможет родить и воспитать достойных наследников. Это ли не счастье для одинокого стареющего карьериста? В благодарность можно иногда исполнять её капризы. — Ему нужны были деньги, и он просил через неё? — Криденс продолжал избегать произнесения имени Геллерта Гриндевальда, словно мог призвать его, как библейского демона. — Да. Я направлял средства на счета подконтрольных их шайке фондов и компаний. Дальнейшее было не моим делом. — Вы никогда не интересовались, куда пошли деньги? — Нет. У меня было достаточно головной боли с тем, чтобы подбить основания для столь крупных ассигнований. К счастью, не я один в Министерстве на стороне магической революции. — Их много? — Достаточно. Они не смогут организовать переворот, но несколько значимых законов уже пролоббировали. — Что было дальше? Вы и Герда… — Жили почти счастливо. Вот только зачать ребёнка мы так и не смогли. Однажды почти получилось, но приключился выкидыш. Тогда самая древняя из бабок Герды посоветовала ей съездить в Северную Родезию. Там, куда ещё не добрались белые отцы, как она знала, живёт одна знахарка-бемба, умеющая… всякое. То, от чего цивилизованные маги разбегутся, как от чумы. И несчастная, отчаявшаяся Герда поехала. Одна, запретив мне себя преследовать. Вернулась с уже заметным животом. — Потом родился Эрих. — Он был… таким хорошим мальчиком. Ты видел его, мы не слишком похожи, но я растил его и видел в нём своё продолжение. Только вот Герда… — …была недовольна его магическим талантом. — Мягко сказано. Сын поздно проявил свой дар, да и тот оказался слабым, — Огюст взял в руки одну из подушек и сильно сжал. — Это ведь такая ерунда, на самом деле. Неспособность остановить чарами лавину или трансфигурировать мост не помешали бы ему занять хорошую должность или обрести семейное счастье. Но моя жена была иного мнения. Она, знаешь, даже не возила сына к своим родственникам, чтобы не позориться. При этом Герда любила его. Больше всего на свете, полагаю. И поэтому его несовершенство доставляло ей такую боль. — Она захотела его исправить. — Она убила его! Всё разрушила, всё уничтожила! — рявкнул Кёрн. Он скрипнул зубами и продолжил много тише. — Пока я перебирал все эти треклятые бумажки в Министерстве, Герда погубила нашего мальчика. И не только его. Всех тех ребят. Да и меня заодно, что уж. — Как такое могло прийти ей в голову? — Думаешь, её брат умер от драконьей оспы? Чушь. Он баловался всяким в своём подвале. Все они, вся семейка, знались с силами, которые не могли обуздать, но продолжали и продолжали лезть в эту клоаку. Я ведь говорил ей! Предлагал взять ребёнка из сиротского приюта. Двоих, троих… мы могли себе это позволить! «В моём роду не будет грязной крови», так она отвечала мне. Насколько успел заметить Криденс, в магическом мире балом правили чистокровные семьи. Влиться в такую, не будучи ветвью столь же почётного родового древа — практически невозможная задача. Только из-за этого глупого предрассудка тысячи детей-волшебников прозябали по богадельням, иной раз не доживая до десяти. — Герда делала с Эрихом… что-то? — Думаю, что да, но не знаю точно. В то время она уже перестала посвящать меня в свои затеи. Как только Эрих поступил в Дурмстранг, целыми днями Герда стала пропадать в салонах Гриндевальда. Тогда я уже потерял её. Вернее, их обоих. Гибель Эриха была вопросом времени. Сопротивляться этому было всё равно, что с голыми руками выходить против бури. А когда сын погиб… она пришла и заявила, что пыталась заменить его. Родить кого-то… получше. Но Эрих, мой бедный Эрих, как был рождён, чтобы всё портить, так и смертью своей сломал её планы. Должно быть, Герда пыталась ещё. И ещё, и ещё. Не удивлюсь, если пытается до сих пор. Как велик был соблазн развернуться и уйти, прекратить слушать всю эту грязь, льющуюся на его добродушного, безобидного, покойного друга, но Криденс оставался на месте. Очередной кусочек головоломки обретал форму. Вот значит зачем Герде был мистер Грэйвс, маг из чистокровного рода. И он, конечно, позволил случиться всему, что фрау Кёрн хотела. Угли давно прогоревшей злости начинали тлеть вновь. — А что сейчас? Вы знаете, куда она могла бы отправиться? — Я не видел её несколько месяцев. Вещи Герды остались в нашей квартире. Она просто молча ушла. Вот уж не думаю, что просто бросила свои замыслы и поехала заносить коровам хвосты в деревню. Может, живёт у кого-то из подруг или любовников. Может, отправилась в один из летних домиков своих родственников. — Мне нужны адреса, имена… всё, что сможете вспомнить. — Да-да, как скажешь… Огюст взял с тумбочки свою палочку и позвал к себе пиджак из стенного шкафа. В кармане обнаружился переплетённый кожей блокнот, заложенный пером. Волшебник стал диктовать. Бэрбоун холодно наблюдал за его сгорбленной фигурой. Этот человек был соучастником убийства Эриха. Он самоустранился, позволив супруге творить любые бесчинства. Крал деньги у своей страны. Не защищал сына. Теперь, когда от его семьи остались руины, когда Герда превратилась в сумасшедшую убийцу, а Эрих — в могиле, всё что может этот человек — упиваться в кабаках и отключать голову в объятьях проститутки, как последнее ничтожество. Не так давно маги казались Бэрбоуну всесильными, но с тех пор много воды утекло. Иные из них были слабее и никчёмнее мальчишки-сироты. — Возможно, мне придётся убить Герду. Сказанные полушёпотом слова в тишине прозвучали громче выстрела. Огюст оторвался от письма и поглядел на Криденса отстранённым блуждающим взглядом. — Никто не будет по ней плакать, — сказал мужчина, опустив глаза обратно к бумаге. — Она заслужила всё, что ты с ней сделаешь. Было сложно не устрашиться плодам, взращённым на любви. — Держи, — Кёрн отбросил свою палочку, как некстати попавшуюся под стопу ветку, и протянул листок обскуру. — Ты сделаешь миру одолжение, разобравшись с ней. «Миру», как же… Американец до того подумывал предупредить Огюста, чтобы впредь тот был осторожнее, чтобы залёг на дно хотя бы на пару месяцев, но передумал. Не раз Бэрбоун чувствовал себя оружием или инструментом в руках Грэйвса, но всякий раз он позволял настолько безобразно с собой обращаться. То в стремлении выслужиться и заработать расположение, привязать к себе и самому стать ближе, то из какой-то жуткой жажды обрести силу и возвыситься, которая прорастала из сплетённого из детских силуэтов текучего тела обскури. Кёрн же ставил Криденса в такое положение исключительно ради спасения своей поеденной молью шкуры, которая, если честно, того не заслуживала. Чёрта с два он горевал по сыну или жене, куда уж больше печалился о собственных расколотых мечтах о достойной и благостной старости. О всех не-магах, умерщвлённых его благоверной, чиновник и не заикнулся. Огюст не поднял зад с дорогого кожаного кресла и не пошёл разбираться со всем, что наворотил. И не пойдёт. Если сторонники Гриндевальда захотят предъявить ему счета за предательство — что ж, никто не будет по нему плакать, он заслужил всё, что с ним сделают. — Спасибо за сотрудничество, господин Кёрн, — сухо сказал Бэрбоун, спрятав записку в карман, сунув под мышку трость и надев шляпу. Прежде чем Огюст успел выдать ещё одну мерзость, обскур покинул комнату тем же путём, каким попал в неё.

***

— Давайте покурим. Криденс возник рядом с Грэйвсом, который ожидал его под фонарём у входа в проулок за лавкой диковинного алкоголя. Без вопросов волшебник протянул ему сигарету, вторую взял себе. Они прикурили от небольшого магического огонька. Вопросов в духе «как прошло?» бывший аврор задавать не стал, очевидно считав результат встречи с напряжённого лица Бэрбоуна. Парень всячески избегал пересечения взглядов. — Это был Ваш ребёнок? — спросил Криденс наконец. Удивительно, как вопрос, вертевшийся на языке, не просверлил там сквозное отверстие. — Так она сказала, когда соизволила поставить меня в известность. К тому моменту, впрочем, плод был уже мёртв. — И… зачем? — Это была ошибка. Мне не следовало настолько ей доверять. — Ошибка, значит. Я, наверное, тоже был такой ошибкой. Какой-то волшебник просто подумал не головой, а членом… зачем утруждаться? Ведь всегда можно избавиться от последствий. Выскрести железным крюком, смыть в канализацию, скинуть в канаву. На худой конец — подбросить в приют. — Криденс. В голосе Грэйвса прозвучало предупреждение, но оно уже не могло остановить Бэрбоуна. — Как Вы могли? Вы ведь толком и не знали Герду. — Я и тебя толком не знаю, — с дымом выдохнул Персиваль. — Всё пытаюсь решить, знаю ли хотя бы себя самого, но так и не могу прийти к однозначному ответу. Когда-то воспитанник волшебника чуть не свихнулся от ревности, осознав, чем занимаются наедине мистер Грэйвс и фрау Кёрн. Удивительно, но чувство обжигающей ревности полностью остыло. После всего, что между ними произошло, Криденс полностью присвоил себе этого человека. Все его бывшие женщины и мужчины перестали иметь значение, как если бы никто из них даже в теории никогда не смог бы занять особое место Бэрбоуна. Но была у этого единения и обратная сторона: ошибки Персиваля Криденс ощущал едва не острее собственных. Если раньше он с лёгкостью сваливал на наставника свою судьбу, не желая взять ответственность хоть за что-то, то теперь стал жадным. Хотел забрать себе не только взгляды, касания и тепло, но и его просчёты, вину и боль, раз уж не достало сил и смелости вовремя вытащить язык из задницы и начать говорить, а не прятаться по комнатам, варя в голове два разных восприятия одной реальности и навлекая катастрофу. И вот это пытается повториться снова. Они заткнулись, поджали губы, разбежались взглядами, как всякие ни к чему не пришедшие спорщики. — Бесит! — Бэрбоун всплеснул руками, спугнув с плеч сонм искрящихся снежинок. Он отшвырнул сигарету, несколько раз со всей дури ударил себя по бёдрам и втянул в ворот пальто голову по самые уши. — Как же всё это, мать его, бесит… Грэйвс наблюдал за парнем исподлобья, ожидая, когда собеседник выскажет всё, что накопилось. Тот не стал больше кричать. — Она потеряла ребёнка в ту ночь, да? Когда погиб Эрих. — Да. Это ужасно — потерять двоих сразу. — А Вы… уверены? Глаза Персиваля блеснули залитыми дождём стёклами в луче фонаря. Брови сдвинулись, морщины на лбу сделались глубже, тени прочертили их ярче. — То есть? Что… что Кёрн сказал тебе?.. «Он об этом даже не задумывался, — осознал обскур, — просто вычеркнул этот факт из действительности. Вычеркнул её из действительности. Вычеркнул нерождённого ребёнка из действительности. И жил дальше». — Ничего конкретного. Но… Герда ведь никогда не была полностью честна. Она ничего не говорила Вам о ребёнке до последнего. Её муж утверждает, что она не отступилась бы от своей затеи… от той, которую упоминал Шафик… от своего идеального наследника, о котором грезила годами. И я… видел её только в тех безразмерных траурных балахонах. Потом колдунья исчезла… я подумал, что она могла отправиться куда-то, чтобы спокойно родить. Это ведь… возможно? — К сожалению, да, — отбросив окурок, Грэйвс пальцами расправил складки на лбу, словно эта гримаса удивления и печали сдавила ему череп. После он неотрывно уставился на Бэрбоуна, словно ожидая, что тот хлопнет в ладоши и засмеётся, обратив всё в хохму. «А я знал! Я говорил!» — так и подмывало выкрикнуть в лицо этому упрямцу, до последнего не желавшему признать очевидное. Те сны, окровавленная женщина, недвижимые младенцы на её руках. Опекун попытался убедить подопечного, что тот начитался страшилок из книжек. Он лгал. Сознательно. Уж конечно хотел остаться героем в горящих глазах салемского сироты, а не заботился о его чувствах… — Ладно… ладно… не будем гадать. Мы найдём её. Узнаем точно. Тогда и станет ясно, что делать, — Криденсу вдруг сделалось больно смотреть на Персиваля, захотелось отвернуть разговор от этого ужаса и отложить бестолковые разборки. Ни к чему это не приведёт. Они поорут, навернут несколько кругов вокруг фонаря, докурят что осталось в пачке и всё равно вдвоём вернутся домой, чтобы затем продолжить расследование. Необычно рассеянное выражение не покидало лица волшебника. Его будто ударили в грудь достоверной подделкой смертельного заклинания. Он поверил, что погиб, сдался слабости, но тело отказывалось падать. Персиваль молчал, устремив взгляд в центр верхней пуговицы пальто собеседника. Захотелось как-то его встряхнуть, вернуть к обычной собранности, похлопать по плечу, потормошить, на худой конец — обнять, но Криденс понимал, что не сработает. — Возвращайтесь. Я буду позже. Нужно всё-таки навестить Тодорова, — сказал обскур, прибегнув к небольшой уловке. Он успел заметить, что Грэйвс с некоторым воодушевлением воспринимает его самостоятельность. Визит в санаторий был обозначен как бесполезная зацепка, но Бэрбоуну подумалось, что лучше пойти купить молока или поучить кошек в подворотне мяукать, чем болтаться подле Персиваля со своим бестолковым смятением, иначе они снова поцапаются. — Ты не знаешь, как туда добраться, — справедливо заметил маг. — Не знаю, — согласился Криденс, — но доберусь. Я ведь могу просто спросить дорогу. — Будь осторожен. Там не должно быть охраны, но если этот полоумный поднимет крик, мигом сбежится вся лечебница. Не жди. Уходи. — Есть, сэр! Будет исполнено, сэр! — Бэрбоун вытянулся в струнку и отсалютовал. Непроницаемая темнота, застлавшая глаза волшебника, не потеплела. — Вольно, — сказал он, и Криденс растворился в ночи.

***

Здание санатория располагалось не дальше от города, чем особняк Шафика. Направление удалось выведать у красноносого патрульного аврора, совершавшего обход неподалёку от Собора Святой Недели. Говорливый болгарин сперва удивился, кому в полуночный час понадобился «елитен дурехарник», но Криденс представился внуком пациента, который получил весть о скорой кончине деда и примчался прощаться. Расчувствовавшись, патрульный чуть было не напросился в провожатые, предлагал попросить ребят подбросить иностранца прямиком к санаторию через портключ, но кое-как удалось от него отбрехаться. Лечебница, окружённая иссохшим и бесплодным яблоневым садом с грунтовыми дорожками, снаружи ничем не напоминала приют для сирот, которым заправляла общая мама Мэри Лу. Здание выглядело добротным и даже приятным. Светлый кирпичный фасад явно обнадёживал безутешных родственников, оставляющих близких гнить в этом, судя по всему, достойном учреждении. Траву здесь иногда, но косили, листву сгребали в преющие кучи у забора, камешки на тропках разравнивали граблями. Только высокий забор, будка охранника у ворот и тяжёлая цепь на створках напоминали о режимности объекта. За двойными дверями обнаружился холл, уставленный по периметру скамьями. За деревянной перегородкой с большим окном виднелись стеллажи с картотекой. Стойки для приёма посетителей вовсе не было, её заменял небольшой стол с бюро, где днём наверняка сидела самая симпатичная из здешних медсестёр. Гости в санатории бывали не так уж часто. Криденс материализовался в картотеке, выдвинул несколько ящиков в поисках медицинских карт пациентов с фамилиями на букву Т. Дела бумажные в санатории «Георгиев» были в полном порядке, и нужная карта оказалась в руках очень скоро. Прочесть что-то кроме имени больного, да ещё и в темноте, обскур не надеялся, но номер палаты кое-как рассмотрел. Вернув документ на место, парень направился наверх. Тодорова держали на четвёртом этаже. Обстановка в зоне содержания больных была куда менее дружелюбной. Окрашенные внизу в желтый и наверху в зеленый цвет стены сразу выдавали казённость учреждения. Вытоптанные пыльные ковровые дорожки когда-то были красными, теперь — серо-коричневыми. Проектируя узкие коридоры, архитектор не предусматривал частые прогулки для будущих пациентов. В середине коридора находился сестринский пост. На столике была низкая ваза с сухими цветами. Даже в их лучшие дни аромат не смог бы освежить спёртый воздух, насыщенный влагой от вываренного постельного белья, и парами концентрированной хлорки. Дежурная медсестра скинула туфли и сладко посапывала, калачиком свернувшись в кресле. Палата 42, однако, выглядела неплохо. Возможно, потому что в ней почти ничего не было, а ремонт проводили недавно. Скрюченный пациент, притянув к груди и обняв тощие ноги, сидел на металлической кровати с массивными скругленными бортами. На нём была полосатая пижама, а не смирительная рубашка. Должно быть, доктора были довольны его состоянием, раз решили не пеленать молодого мужчину как младенца. Обретя материальную форму, Криденс пригляделся к нему. Короткая стрижка, исхудавшее долговязое лицо, перебинтованная до запястья рука, скорее похожая на перевязанную кость, обклеенную пергаментной кожей, и эти пятна… похожие на угольки или кляксы, они чернели на кончиках пальцев его рук и ног. «Он вырвал себе ногти», — подумал Бэрбоун, ощутив пробежавшую по спине зябкую волну. — А я тебя знаю, — Тодоров говорил по-английски с ужасным акцентом, да ещё и шепелявил. Его покрытые налётом губы смазывали звуки. — Да-да. Погоди… Американец. Как же тебя… Каспар… Китон… Кристофер… — пациент задумался, стал перебирать имена, сам не заметил, как вернулся на проторенную дорожку, словно соскользнувшая игла граммофона. — Костов. Ламли. Мейерхоф. Ольгин. Пенни. Стайн. Тулуз. Фогель. Шульц. Аронов. Божинов. Вежко. Григорова. Гросс. Далтон. Дули. Исбен. Костов. Ламли. Мейерхоф. Ольгин. Пенни. Стайн. Тулуз… Отчего-то Тодоров не читал фамилии, как докладчик на конференции, а почти пел их. — Я Криденс Бэрбоун, Борислав. Я — друг Эриха Кёрна. — Ты тоже покойник? — отвлёкся от бреда волшебник. Он подался вперёд и начал немного раскачиваться из стороны в сторону. В своей голове пациент санатория явно продолжал петь свою жуткую песню, чуть пританцовывая. Лицо и шея его были исполосованы глубокими порезами, несколько из которых определённо зашивали. В темноте казалось, что это какой-то грим или шалость сестрёнки, разрисовавшей брату физиономию гуашью. — Ты тоже труп? Как он, как я, как они? — В какой-то мере, — Криденс следил за каждым движением своего маловменяемого собеседника. — Эти «они»… Их имена ты повторяешь? Волшебник пригнул голову, прислушался, постучал себя рабочей рукой по уху. — Тридцать! Считать утром в семь. Аронов. Божинов. Вежко. Григорова. Гросс. Далтон… нет, кого-то не хватает, кто-то не отзывается, лежит, не шевелится… о, я… я ведь его уже вычеркнул. Дальше, дальше… Далтон. Дули. Исбен… Тридцать… Но в перечислении Тодорова Бэрбоун насчитал лишь семнадцать. Это те, кто остался в живых к моменту окончательного прощания надзирателя с душевным здоровьем? Шафик сказал, что их девять. Девять из семнадцати? Вернее, из тридцати? Так скоро? — Это важная работа… так Темпестус сказал. Мои тридцать — самые важные. Они станут сильными. А потом все станут сильными. Криденс не мог рассмотреть собеседника, но по тону голоса слышал нотки гордости. Борислав Тодоров явно был из состоятельной магической семьи, должно быть, он чистокровный маг с солидной родословной. И такой перспективный юноша был рад без памяти должности писаря при холуях Гриндевальда?.. — Почему их становилось меньше? — спросил обскур, чувствуя, как сухо стало во рту. — Они… маленькие, знаешь. Сегодня здоров, завтра уже нужно… нужно… распоряжение на захоронение. Словно Частити вдруг ожила и оказалась перед Бэрбоуном. Девушка была любимицей Ма и стремилась помогать ей во всём. В том числе — в решении вопросов, связанных с телами сирот, что оказались слишком слабы, чтобы справиться с простудой или отравлением без доктора и лекарств. И для неё, видимо, обитатели приюта были лишь перечнем фамилий, которые нужно вписать в соответствующий бланк, прежде чем звать могильщика. — У него глаза были белые, — вдруг оживился Борислав, замахал единственной работающей рукой, пока скрюченная вторая так и прижималась к коленям, похожая на сухое птичье крыло. — Оно залезало в ту трубу, которая шла от машины, и смотрело на меня через стекло в железной двери… и вопило детскими голосами… их голосами. А я считал… считал, сколько… сколько оно уже испортило. Бэрбоун напрягся. Тодоров выпадал из реальности в тот уголок своих больных иллюзий, где за дюжиной фантастических версий пряталась тайна гибели подопытных детей. Какое-то движение привлекло внимание Криденса. Из-под кровати выпорхнуло что-то и полетело к стене. Оно шелестело, как быстро листаемая книга. И верно — вдруг этот магический бумажный мотылёк рассыпался на отдельные листки, рассредоточившиеся по стенам. Это были колдографии. Они не висели в рамках на стенах, чтобы обитатель палаты не сорвал одну и не поранил себя снова. Вместо этого колдомедики зачаровали их показываться на какое-то время, а затем убираться обратно под койку. Можно было даже не пытаться рассмотреть кадры, но по очертаниям можно было угадать большой дом, мальчика рядом с родителями, юношу рядом с сестрой, группу подростков в саду. Сцены из прежней жизни Борислава Тодорова оживали на фотокарточках, но никак не могли заместить его испорченное настоящее и печальное будущее. Пациент смотрел только на Криденса. Колдографии его не интересовали. — Как они проглядели? Это… похоже, караконджул… да… Я говорил! Говорил им. Меня не слушали. И оно вскрывало голову следующему. Незнакомое американцу слово, должно быть, обозначало какое-то зловещее волшебное существо, терзающее детей. Такое оправдание для себя нашёл Тодоров. Списал все кошмары на проделки кровожадного чудища. И до того сильно было его желание сбежать от истины, что он убедил себя и искренне поверил в эту страшную историю для дошколят. — Я на это не подписывался! — вдруг вскрикнул пациент, и Криденс отшатнулся. Испугался, что Тодоров начнёт голосить, но тот только зашмыгал носом. Он заплакал. Да так заунывно и жалобно, что Бэрбоун испытал укол стыда за то, что побеспокоил его. — Они… они… маленькие… и их головы… расколотые головы… эти глаза… пустые… белые… машины гремят… дети воют… камень скрипит… я так просился… просился уйти… ещё когда Ежека закопали… но они звали… дядя Боря, дядя Боря, не уходи, поговори с нами, посиди с нами, нам страшно… и я оставался… с Ароновым, Божиновым, Вежко, Григоровой… Затылок Тодорова стал биться об стену. Он уже не пытался сглотнуть льющиеся из распухшего носа сопли. Утереть лицо рукавом не приходило волшебнику в голову, рабочая рука упала на одеяло. В больной голове не было места, ни единой клеточки, не занятой тем самым списком. — Куда их вывозили? Где закапывали? — пришлось повторить вопросы несколько раз и повысить голос, чтобы перекричать повторяющуюся, словно молитва, череду детских фамилий. — Кёрн. Она забирала мешки. У неё… им спокойно… там всё закончилось… ни одной могилы… пустырь… ни холмика, ни оградки… ни души… Тодоров явно не имел понятия, зачем Герде Кёрн понадобились тела детей, допытываться не было смысла. — Где это, Борислав? Ты знаешь? — Я… был там… раз… чтобы всё записать… но я… не помню… было холодно… было море… Взяли Митреяна… нет… мешок номер одиннадцать… рассекли землю… кинули в яму… и я думал, кто следующий? Ольгин? Пенни? Стайн? Тулуз?.. — сквозь рыдания опять затараторил безумец. — Оно смотрело на меня из ямы… белыми глазами, белыми, как твои… смотрело из зеркала… из слива раковины… из шкафа… из камина… я думал, караконджул собрался утащить и меня… но это было не оно… это были они… они всегда смотрят… Задержавшись в этой комнатушке до утра можно было сойти с ума самому. То-то проснувшаяся на рассвете постовая медсестра удивилась бы, заглянув в небольшое застекленное окошко в двери палаты. Разговор был похож на ловлю жемчужин голыми руками в бочке с кислотой — чем дольше, тем меньше от тебя оставалось. Но хоть один шарик Криденс уцепить сумел. Море. — Спасибо, Борислав, — сказал Бэрбоун на прощанье всхлипывающему пациенту, который вряд ли слышал что-то кроме повторяемых вновь и вновь фамилий. Он оставил при себе конец фразы: «…гореть тебе в Аду вместе со всеми, кем ты так восхищался».

***

— Вы пили, — без капли осуждения отметил Криденс, наконец избавившись от пальто и шляпы, после которой шрам всегда чесался в десять раз сильнее. Уши и нос заалели на морозе, особенно выделяясь на фоне бледной кожи. В нём самом можно было легко заподозрить пьяницу. — Меньше, чем следовало бы, — отмахнулся Персиваль. Он не переоделся в домашнее. Верхняя одежда мокрой серой грудой валялась у табурета, на котором сидел волшебник. Бэрбоун нашёл у него листок, перо и чернильницу. Старательно нацарапал, надеясь не наделать ошибок: «Аронов. Божинов. Вежко. Григорова. Гросс. Далтон. Дули. Исбен. Костов. Ламли. Мейерхоф. Ольгин. Пенни. Стайн. Тулуз. Фогель. Шульц». Подумав, дописал ниже: «Божинова. Митреян». До тридцати не хватало одиннадцати. Из имеющихся девятнадцати десятерых предстояло вычеркнуть. Носитель обскури подошёл ближе к волшебнику, одёргивая рукава свитера. Он привлёк хмельного мужчину к себе, прижал ухом к животу, пригладил его растрепавшиеся волосы. Уставший от самой жизни, Грэйвс прикрыл глаза, потёрся щекой о шерстяное полотно. Он бы мог уснуть так, но Криденс собирался уложить его в постель, побыв так немного, совсем чуть-чуть. — У тебя руки холодные. Погрелся бы сперва у батареи. — Погреюсь здесь. — Ну, давай. Мужчина наклонил голову, позволив забраться озябшей с мороза ладонью к себе под рубашку. Ему стоило определённых усилий не вздрогнуть, но он быстро привык. — Не такой-то сумасшедший этот Тодоров. И так даже страшнее. — Неужели? Если он рассказал что-то важное, я съем свой галстук, — подтверждая серьёзность намерений, Персиваль как мог в своём состоянии грозно воззрился на свисающую со столешницы до самого пола чёрную шёлковую ленту. Удивительно, но даже в изрядном подпитии этот непостижимый человек умудрился отшвырнуть галстук так, что тот не измялся, да ещё и добавил композиции из стола, стакана и полупустой бутылки некоторого изящества. — Только имена. И ещё немного о месте, где я смогу найти… всех, кого поздно спасать. — Ничего конкретного? — Нет. Только море. Лишний раз упоминать к ночи Герду Кёрн Криденс не стал, но Персиваль и без того понял. — Что ж… Днём мы посмотрим твой список. Если там будут места у побережья, их проверим в первую очередь, — он умел собраться и переключиться на рабочий лад так быстро, что за ним бывало сложно поспеть. — Да… и ещё… нужно придумать, где разместить детей. Я ведь не смогу привести их в свою комнату. Это… опасно. Застрявший в ушах монотонный бубнёж Тодорова всё звучал навязчивым фоном в тишине спальни мага. Чтобы немного его приглушить, обскур потянулся к столу, взял бутылку, легонько приложился стеклом её прозрачной стенки о борт стакана и сделал пару глотков. Тепло сползло по пищеводу и начало растекаться под кожей. Обскури с любопытством затрепетало, но оно уже получило всю полагающуюся кормёжку. — Можешь допивать, — буркнул Грэйвс со сдержанным радушием хозяина разорённого во время свадебного торжества армянского шалмана, в котором только эти полбутылки скотча и уцелели. Предложений по размещению подопытных из Нурменгарда у мага не было. Он и в целом не горел желанием их вызволять, вешая на себя ещё десяток неизученных темномагических сущностей. В конце концов Персиваль смирится. Не на нём они повиснут, да и выбора у него нет. А может эти хлопоты сойдут за искупление. Криденс отхлебнул из бутылки снова, поставил её обратно на стол. Он провёл ладонями по плечам мужчины, перекинул ногу через его колени и уселся на него сверху, вновь прижав к себе и почувствовав, как подхватили под поясницу. Табурет жалобно скрипнул, но устоял. — Мне жаль, — прошептал Бэрбоун, подразумевая всё и сразу, даже себя. — Ерунда, — угрюмо отозвался волшебник. Было легко представить, как в окопах Первой мировой он выдаёт нечто подобное, пока мертвенно бледная санитарка и ошалевший молодой хирург пытаются собрать во вспоротую осколком брюшину его размётанные по лазарету кишки. — В кого Вы такой упрямый? — поинтересовался Криденс. — Стойкий стальной солдатик — однорукий мистер Грэйвс. Иной в ответ на такие подколы схватился бы за сердце или кинулся в драку, а Персиваль рассмеялся. Затихнув, он ответил на этот риторический вопрос: — В деда. Но мне до него как до Луны. Человек тот, по всему, был мраморной глыбой с сердцем из чугуна и стальными жилами. Бабушке Персиваля пришлось сперва трансфигурировать сие воплощение стоицизма в человека, прежде чем на себе женить. «Дедуля-Грэйвс рехнулся бы, если б узнал, с кем якшается его внук», — на стремительно пролетевшие секунды Криденс развеселился тоже. Затем поник и обнял во всю силу. — Иногда мне хочется, чтобы оно могло забирать и чужую боль, — выдохнул обскур Грэйвсу в макушку, — я бы мог скормить ему Вашу. Хотя бы часть. Вы ведь сами не поделитесь. — Тебе своего дерьма хватает. Сперва разберись с ним, а потом лезь в чужие дела, — как и всегда, когда парень пытался посягнуть на неприкосновенные запасы аврорских причин для самобичевания, Грэйвс оборачивался сам себе злой собакой, неприветливо рычащей и на протянутую руку, и вглубь будки одновременно. Он как-то нехотя заворочался, то ли пытаясь согнать Бэрбоуна с места, то ли дёргая себя за поводок в попытке воспрепятствовать этому. — Я не закончил, — продолжал Криденс, сцепив пальцы у Грэйвса на затылке и нависнув совсем близко к его лицу. — Я бы мог. Но я бы не стал. Вы справитесь со своим горем. Я, наверное, справлюсь со своим. Это… не то, с чем кто-то может помочь. И… ох, чёрт, как сложно бывает с этими словами! Я пытался сказать, что… — Что любишь меня, — сложил всё в одно Персиваль. — Что готов терпеть калеку, без пяти минут алкоголика и международного преступника, изредка ещё и находя поводы повосхищаться. Что можешь простить мне всё то, чем я тебя обидел и обижу. Что будешь защищать меня, когда потребуется. И ещё много юношеской высокопарной чуши. Я знаю. Ты уже говорил. Да и глухой бы понял, если бы раз тебя увидел. — Спасибо. Сам не знаю, почему об этом так трудно говорить, — обскур вздохнул с явным облегчением. Он никак не мог понять, как может быть проще переспать с кем-то, чем поговорить по душам. — Мне… много чего нужно сказать, но я… — Думаешь, что нам уже хватит испытывать судьбу и прочность этого несчастного табурета, вместо того чтобы перебраться на кровать? Как-то незаметно рука Грэйвса оказалась под свитером, а потом и под рубашкой, периодически опускаясь под ремень и кромку брюк. Видимо, парень был слишком занят попытками устроить свои бёдра так, чтобы было удобнее тереться возбуждённым членом об ощутимую выпуклость на промежности мужчины, чтобы это заметить. — А Вы ещё говорили, что обскури мешает Вам читать мои мысли. Они редко так целовались прежде. Не в горячке, не в спешке, не в отчаянной необходимости отвлечь чем-то своё ноющее сердце. С равной инициативой с обеих сторон. Поставив на паузу гонку со смертью, оставив за стенами комнаты весь мир катиться туда, куда он давненько катится. Отстранившись, чтобы продышаться, пока есть возможность, Криденс поглядел на Персиваля сверху вниз. Тронул кончиками пальцев морщины в углах глаз, на переносице, на лбу, как если бы пытался их разгладить. — Я всё ещё злюсь на Вас, — в словах не было тяжести, лишь угасающее эхо откровений уходящего дня. — Я действительно люблю Вас. Не знаю, какое ещё чувство может перебивать всю эту злость. Он умолк, но всё-таки добавил: — Это хорошо… хорошо, что так вышло.