Through deep waters

Не иначе как чудом, Криденс шёл на поправку. Колдомедик Доу не назначил никакого лечения, кроме сна и плотного питания. Он задавал и задавал вопросы о том, что беспокоит пациента, болит ли что-то, не мерещатся ли какие образы. Бэрбоун отвечал со сдержанной полуулыбкой, что не может сказать ничего точно. Что-то в нём будто изменилось, одновременно оставшись прежним. Боли не было, но время от времени накрывала такая тяжесть, что нижняя треть позвоночника немела, слабость стекала в ноги, и тело, как брошенная марионетка, оседало на пол. Ночами, случалось, Криденс просыпался и никак не мог продышаться, оглушенный собственным сердцебиением. Доселе казалось, что парень давно привык к тому, что из теней за ним неотрывно следят тысячи чёрных детских глаз, но это была его живая тьма, а теперь… теперь Бэрбоун спиной чувствовал другие взгляды, чужие, посторонние. Чем здесь мог помочь простой колдомедик? Спустя неделю обскур окреп и стал выходить на прогулки, опираясь сначала на локоть мистера Морвиля, затем на костыли, а потом и на трость. Он мог пройти до конца улицы и вернуться, если не нападало головокружение. Один раз накатившая дурнота вынудила Бэрбоуна просидеть с час у крыльца соседнего дома, пока кругленькая старушка с пышным начёсом, похожая на пуделя-обжору, не вышла побеспокоиться о нём. На следующий день парень не остался дома, пошёл опять. На воздухе было чуть легче, чем в небольшой гостевой спальне, так напоминающей утробу дьявольской машины. Только всё немного успокоилось, Персиваль вернулся в Софию. Ну, как вернулся… приходил практически каждый день, иной раз за полночь, и Криденс пытался размять его напряжённые плечи своими ослабшими пальцами, бормоча что-то о необходимости чаще нормально спать. Грэйвс рассказывал, что решил вопросы с домоправительницей, набрал работы и пытался выведать что-то о Гриндевальде у лихих парней, что тащили скупщикам краденное. Худшие прогнозы, кажется, не сбылись, но нервы мага были натянуты, как струны. — Вы себя загоните, — Криденс устроил подбородок на плече мужчины, приникнув грудью к его прямой спине. Персиваль читал лондонскую газету, и обскур пытался понять, о чём идёт речь в статье, но буквы плясали и отказывались складываться в слова. Он хотел протянуть руку и провести под строкой пальцем, дав ориентир не приученным к грамоте глазам, но решил не мешать. На колдографии двое в расшитых кружевами мантиях пожимали друг другу руки. Наверное, ни о чём плохом там написать не могли. — Тогда тебе лучше поскорее освободить эту свою палату, я тебя подменю, — усмехался Грэйвс, и Бэрбоун поражался тому, как малое движение его тела отозвалось в нём самом. Даже не услышав слов, он бы понял, о чём собирался сказать собеседник. Иной раз казалось, что для этого не обязательно даже касаться. — Я учту Ваше пожелание, — Криденс прикрывал веки, чувствуя, как нестройные ряды газетных букв отпечатываются на подкорке и начинают свою пляску уже там, вплетаясь в мысли и окончательно их путая. Дело шло к Рождеству, но вместо предчувствия праздника дом колдомедика жил в ожидании беды. Террор мог развернуться в любой миг, где угодно. Не видя замаха, было невозможно предугадать место удара. Оставалось лишь постоянно быть наготове, даже в такие минуты. И это состояние вечной готовности помогло Бэрбоуну выдержать, когда он услышал: — Его люди использовали девочку, как живую бомбу. Ты слышал об этом что-то? — Нет, — не сразу отозвался Криденс, жмурясь от нарастающего болезненного ощущения в висках, растирая холодеющие руки. Он ждал этого разговора, но оказался к нему не готов. — Я узнал случайно. Услышал от свидетеля. Кто-то привёл ребёнка с таким же шрамом на голове, как у тебя, на ярмарочную площадь. А потом всё случилось само. — Носитель боялся. Испытывал боль. И… Обскури сожрало слишком много. Оно… оно лопнуло? — Да, это… пожалуй, лучшее описание для произошедшего, я бы не сказал точней, — за аврорскую практику мистер Грэйвс повидал разное, но и ему было неприятно вспоминать о том, что он видел. — Думаете, это он приказал? Персиваль задумался. — От его внимания такое вряд ли бы укрылось. Но отдать подобный приказ… этот человек не безумец, Криденс, хотя нам было бы куда легче, окажись оно так. Не в его духе просто так убить толпу случайных ротозеев и потратить фактически впустую важнейший ресурс. Для такого нужен весомый мотив. Что-то посерьёзнее полевого испытания. И вот здесь загвоздка. — Ему не нужно ничего испытывать. Он уже… уже видел. Пусть это была и не полная сила, оно не растворило меня в себе и не смогло использовать всё, что накопилось, но… он видел. — Значит, — тяжело вздохнул Грэйвс, пребывая не в восторге от собственного умозаключения, — приказ мог отдать не он. — Но… Разве… то, что происходит в Нурменгарде — это не самое важное для него дело? — Есть что-то поважнее. Не в силах больше терпеть мигрень, Криденс опустился на подушку. Как маленький буравчик, тревожная мысль ввинчивалась в подкорку. Обскур силился вспомнить затерявшиеся фрагменты из времени в своей механической тюрьме. Был уверен, что должно быть что-то, но память была что битое стекло в родниковой воде. «Ещё немного, — повторял он сам себе, — голова подживёт и всё встанет на свои места. Вспомнится. Должно вспомниться».

***

Когда Грэйвс в пятницу во втором часу ночи принёс Криденсу его чемодан, тот спросил: — Ничего, да? О тех сиротах. — Ни слова, — пожал плечами маг, присаживаясь на кровать. — Это нехорошо… Мне нужно… как-то разузнать о них. Нельзя дольше тянуть. — Не думаю, что он выложит тебе все свои замыслы, если ты заявишься к воротам Нурменгарда и драматично завалишься на ступенях. Бэрбоун улыбнулся одними глазами: — Нет. Но я знаю, у кого ещё можно спросить. Персиваль вопросительно поднял бровь. Не ожидал, что носитель обскури что-то задумает, валяясь на больничной койке, а Криденс взял да и решил за двоих, не подумав посоветоваться с тем, без чьего позволения раньше не отваживался съесть лишний кусок хлеба. — Я хотел бы навестить мистера Шафика. Бэрбоун втянул голову в плечи, готовясь вывалить скопом заготовленные для своей сумасбродной затеи обоснования. Собеседник лишь кивнул. — Ты видел его? В Нурменгарде? — Да. И его, и фрау Кёрн, — Грэйвс тряхнул головой, упоминание этой чудовищной женщины оказалось для него подобным охапке снега в лицо, — и других. Но мы знаем, где живёт мистер Шафик. И не знаем, где искать остальных. — И что же, ты считаешь, что сможешь просто заглянуть к Шафику на чай, выпытать всё, что он знает, и тихо уйти? — в голосе бывшего аврора слышался нескрываемый скепсис. Если бы план придумывал он, такой ерунды там не было бы. Но он — волшебник, аврор, человек. Не магическая тварь, у которой свои аргументы. — У мистера Шафика… есть жена, — сказал Криденс без эмоций, — его старшей дочери пять, а младшему сыну чуть больше года. На завтраках в нашем убежище в Софии он говорил о них, говорил о том, как ему важно оставить детям достойное будущее, говорил с таким лицом… Думаю… нет, я почти уверен, что мистер Шафик будет рад поскорее рассказать нам всё что знает, что он ни в чём не соврёт, только бы больше не видеть меня рядом со своей семьёй. В лице Персиваля что-то неуловимо изменилось. Прежде спокойное выражение стало жёстче, острее, как у бойцовой собаки, получившей указание на цель перед броском. Он протянул руку и коснулся скулы Криденса, очертил щёку, взял под подбородок. — Ты хочешь угрожать мучительной смертью этой женщине, которая вряд ли знает и десятую долю закулисной подноготной муженька и двум малолетним? Взгляды встретились, сцепились. Отчего-то Персиваль смотрел без укора, да так пристально, словно не мог налюбоваться на эту грань Бэрбоуна, которая жила в нём, как тёмная сторона Луны, являлась редко и возвещала о чем-то катастрофическом, что вот-вот должно произойти. — Не хочу. Но это сработает. Вы… Вы ведь тоже считаете, что это сработает, — Бэрбоун наклонил голову, выворачиваясь из захвата и ластясь к протянутой руке. Ладонь мага мазнула по шее, теплом легла на бритый затылок, нажала, притягивая ближе. Лоб коснулся лба, и теперь они говорили друг другу в губы, как заговорщики, не желающие проронить во внешний мир ни единого звука. — Сейчас Вы думаете, что я мог бы… мог бы убить эту женщину… прямо на глазах её мужа. Вы сомневаетесь, что я убил бы детей. Но Вы помните, что я… уже убивал… детей. Ребёнок был только один, по правде. Но где один, там и… — Лучше бы тебе быстрее выбраться из моей головы, а то нахватаешься всякого, — потешался Грэйвс, и Криденс нахмурился, серьёзно отрицая предположенное в шутку. Ему не было нужно, чтобы обскури научилось шурудить в чужих мозгах. Хватало обычной наблюдательности. Обычного сердца. — Я знаю, что и Вы тоже пожертвовали бы ею, если бы это потребовалось. Этой женщиной, имени которой мы не знаем. Ими? Нет. Вы бы пощадили и девочку, и мальчика. Как пощадили меня, — Персиваль хмыкнул устало, попытался отрицательно качнуть головой, но руки обскура удержали его, обняв посеребрённые виски. Он сам в себе сомневался, но Бэрбоун был за двоих абсолютно уверен. — Мы не будем убивать никого из них. Просто зайдём, поговорим немного и уйдём. — И что же ты будешь делать, если Шафик решит ударить смертельным заклинанием тебя… или меня? — Я успею, — Криденс хотел, чтобы голос его прозвучал твёрдо, но вместо этого он почти ахнул, чувствуя, как рука с затылка спустилась по спине и забралась под пижамную куртку. — Я… ох, я уйду от удара, и прикрою Вас, если потребуется. Но… Вы не дадите мне и шанс, Вы почувствуете первым, заметите первым. Вы… — Ты переоцениваешь отставного… беглого аврора с единственной рукой, — с долей раздражения отговорился Грэйвс. Он хотел сказать ещё что-то, его губы дёрнулись и замерли. Криденс успел раскрыть все свои пуговицы и приступил к рубашке волшебника, не обращая ни малейшего внимания на повисшую паузу, когда тот дошёл до точки, отстранился и проговорил: — Ты можешь сделать это, если потребуется. Можешь убить Шафика и всю его семью. Если вынудят обстоятельства, если тебе будет грозить смерть — сделай это. Собрался всё это остановить — так действуй. Кроме тебя с этим никто не справится. Сделай это и знай, что сделал всё возможное. Даже если это случится, никто будет не вправе осудить тебя за эту необходимую, неотвратимую жертву. Ну а я… мне придётся выжить, чтобы не позволить тебе сжить самого себя со свету за содеянное. Я ведь в этом поднаторел, да? Хорошо получается? — Иногда даже слишком, — напутственная речь словно прошла мимо, не остановила руки Криденса, пока Персиваль говорил, он управился с последними пуговицами. Мужчина мог бы сделать это и сам, но ему очевидно нравились любые инициативы, проявленные Бэрбоуном в его отношении. — Это почти… невыносимо. Будто ударив себя этим последним словом, на какой-то миг носитель обскури снова сделался совершенно несчастным, в подобии танцевального па плавно опустил руки, поджал нижнюю губу, коротко шмыгнул носом, вытаращил чайного цвета глаза, ошалевшие полтора десятка лет назад от грязи этого мира, озарённые в этот самый миг его красотой. Череда образов вспышками возникла в памяти. Украденные булки и лик Христа. Ремень в руках Ма и полная тарелка на приютском столе. Грязные матрасы и голуби под потолком. Листовки в луже и серебристая подвеска на шнурке. Живая язвительная Частити и мёртвая тихая. Надменный сенатор Шоу и мёртвый нелепый. Модести неодинокая и одинокая. Мечты о магии в нью-йоркском проулке и о руке на полутвёрдом члене. Слизанные магией с ладоней шрамы и исполосованная рубцами незамеченная душа. Чёрная ложь и кипенно-белые отвороты пиджака. Безграничное пустое небо над Атлантикой и каюта на двоих. Сладкая улыбка Герды Кёрн и её тонкие пальчики на ремне брюк бывшего аврора. Опьяняющая похоть и отрезвляющая ревность. Оскал Мары и никогда не узнанная улыбка матери. Смелый живой Эрих и желтизна от табака его сигарет на пальцах, живущая дольше него самого. Василь Божинов подле перепуганной сестры и это всё, что ему осталось. Малыши в каменном дворе и их грошовые души, купленные на развале за кров, игрушки и пироги. Башня четырёхугольного сечения, проколовшая синеву неба, и единственное решение из возможных. Знакомое во взгляде напротив. Голодное, жадное, злое. Нуждающееся, принимающее, манящее. Вязкое, холодное, опасное. Честное, желанное, пьянящее. Персиваль не мог знать, что именно сказал, как именно посмотрел, что задел внутри, и как оно заболело. Швырнул на стол свои козыри, оставшись с одной картой, словно то джокер, а не двойка. С непоколебимым видом аса блефа перемигивался с крупье, который собирался обобрать его до нитки. Послушай, моё совершенное оружие. Убьёшь их — и верно будешь прав. Мужчину, женщину, ребёнка — как решишь сам. Плати любую цену, выворачивай карманы и отдавай что ещё осталось. Пойдёт новый круг, будет раздача до шоудауна. Ты только живи. После суда, после приговора, после отбытия наказания, после всего. На самом деле ничего не изменилось. Чуть выбравшись из пелёнок, Криденс уже был грязнейшей грязью. Ударь её, пни, затопчи — стечёт в свою канаву и останется как была. Потому-то Бог и отвернулся от заблудшего сына и позволил свиться в груди этому чёрному одичалому сгустку. А теперь перед Бэрбоуном сидел человек, который вмазался в эту грязь, замарал свои идеальные накрахмаленные рубашки, не побрезговал пожертвовать безупречностью. Но чем дальше, тем лучше было заметно, что весь этот лоск — просто ширма. И, дав себе право и время присмотреться, позволив о том поразмыслить, Криденс дошёл до простого вывода: подобное притянулось к подобному. Человек без грязи внутри не дослужился бы до своих постов. Он не допустил бы произошедшего в Нью-Йорке. Он не стал бы якшаться с Гриндевальдом. Он не размышлял бы ни секунды, увидев носителя обскури умирающим в той холодной луже. Одна природа. Что-то такое, должно быть, зовётся семьёй. Вся горечь, вся сладость влились в кровь, вклинились в пульс, наполнили каждую клетку сакральным трепетом. — Господи Боже, сохрани и помилуй… найдётся ли мне место хотя бы в Аду после… всего этого? Слова обожгли глотку, губы затряслись, в тусклом свете единственной лампочки показалось, что с покрытых полосами старых уродливых шрамов ладоней так и не отмылись кровавые пятна, которых там никогда не было. После. — Святая Мария, будь милостива… Несмотря на весь пережитый и грядущий ужас он допускал это «после». Беспокоился о том, что будет там. Хотел, чтобы оно было. — Тебе не нужно никакое другое место, — прошептал Грэйвс любовнику в рот, опрокидывая его на кровать и проталкивая в него мысль с дыханием, — у тебя есть место рядом со мной.

***

Зима перевалила за экватор, когда колдомедик Доу наконец выписал пациента из импровизированной палаты в гостевой спальне. Он сделал это не по своей воле. Сторонники Гриндевальда ввязались в открытую стычку с венгерским авроратом, многим требовалась срочная помощь с ранами и проклятьями. Криденс низко поклонился, сбивчиво благодаря старика за помощь, но тот не стал слушать и заторопился к бедолаге с оторванным ухом и почерневшим лицом. Пришлось самому найти портключ и перетерпеть перемещение в Софию. Уже там Бэрбоуна встретил Грэйвс. Смерил испытующим взглядом, покосился на трость и синеву под глазами, забрал из руки чемодан. — Я могу донести сам, — насупился обскур. — Донеси себя, пожалуйста, — маг не вернул ему ношу. Они пошли к квартире, которую несколько месяцев снимал Персиваль неподалёку от своей нынешней работы. Там хозяйка готовила комнату для нового жильца. Им предстояло жить на разных этажах, и Бэрбоун заранее тосковал по недавней близости. Путь лежал через широкую площадь. Было не многолюдно, день будний, горожане пребывали на рабочих местах. Однако у одного из зданий происходила какая-то суета. Будучи христианином, Криденс легко узнал храм, хотя тот и отличался от всех, что он видел в Нью-Йорке. Здание под грандиозным круглым куполом было сплошь оплетено строительными лесами. Накрытые брезентом груды стройматериалов покрылись сугробами. У массивных дубовых дверей, украшенных сложной резьбой, крутились люди с чертежами, первый толкал второго в бок и указывал пальцем наверх, а потом тыкал им же в разворот своих бумаг. Штукатуров, видно, спровадили до весны, но работы по реставрации не остановились. — Я зайду, — сказал Бэрбоун, и это был не вопрос. — Подожду тебя здесь. Не спеши, — кивнул Грэйвс, поставив чемодан у скамейки и шаря в кармане в поисках сигарет. Пустой рукав его пальто нелепо хлопал на ветру. Криденс до сих пор не слишком хорошо разбирался в устоях магического мира, но успел понять, что вера там не в почёте. Магия подчинялась чётким приказам и выверенным движениям, силы небесные не подчинялись никому и ничему. Прагматичные маги не хотели растрачивать слова на молитвы святым престолам, ведь всё или почти всё они могли получить без них. Ничего удивительного, что храм не-магов был для Персиваля ничуть не интереснее любой соседней постройки. Было боязно идти одному, но Криденс одёрнул себя: «И как ты собираешься сунуться ко льву в пасть, если не можешь даже этого?». И всё равно ноги как прилипли к каменным ступеням. Будто Господь придавил пальцем носы ботинок и уже примерялся, чтобы метнуть в грешника хорошенькую молнию. Заметив замешательство молодого человека у порога храма, к нему приблизился прихожанин, который как раз собирался войти. — Защо не влезеш? — раздался басовитый голос справа. — Страх те е? Плечистый мужичок в тяжёлом драповом пальто и шапке-ушанке стянул рукавицу, перекрестился широко, не торопясь, устремив взгляд вверх. Даже на расстоянии пары шагов от него пахло табаком и гарью. Угольная пыль под ногтями выдавала в нём кочегара или заводчанина. Покончив с ритуалом, прихожанин принялся выколачивать снежинки из своей окладистой седеющей бороды. — Това е… първият ми път тук, — отозвался Криденс, поняв, что незнакомец обращается к нему и не собирается уходить. Болгарин сощурился, присмотрелся, цокнул языком: — Ах, ти си чужденец, — сообразил мужик, которому явно был непривычен инородный говор американца. Бэрбоун кивнул, надеясь что теперь-то от него отстанут. Ошибся. — Трябва просто да прекрачиш прага, синко. После ще разбереш. Хайде. Само на крачка. Незваный попутчик закивал в направлении дверей. Делать было нечего, Криденс снял шляпу и пошёл внутрь, слыша за спиной, как мужичок энергично топал, отряхивая сапоги. В огромном зале с высоким купольным потолком и низко спущенной люстрой почти не было верующих. Значительная часть зала была отгорожена деревянными барьерами, там грудились пыльные мешки и пахнущие извёсткой вёдра. Это помещение разительно отличалось от обеденной приюта Второго Салема, где детей собирали для молитв или чтения Библии. Оно было куда светлее и просторнее, свежеоштукатуренные стены не были залеплены листовками, проклинающими магов. Если подумать, приютскую молельню с храмом божьим роднило одно лишь старое деревянное распятие. Образ Христа был вырезан грубо, схематично. За годы подле кухни крест и фигура Спасителя покрылись жиром и нагаром так, что было не разглядеть, действительно ли Иисус снова и снова гневается на сирот. Им оставалось лишь верить говорящей за Христа общей Ма Мэри Лу, как Ему самому. У иконостаса нараспев читал псалтырник. Его слушали двое просто одетых прихожан, первый бил поклоны в пол, второй сложил на груди руки в молитвенном жесте и бормотал что-то. Пожилой священнослужитель в чёрной рясе с большим крестом на груди и стоял поодаль, женщина в платке с ребёнком на руках плакала перед ним, то и дело осеняя себя и малыша крестным знамением. Бэрбоун перекрестился тоже. Думал, что после почувствует себя чуть менее неловко, но нет. Здесь крестились иначе. — Ти си вярващ? — нагнал парня болгарин. — Може да се каже така, — Криденс подбирал слова кое-как и не был даже уверен, понимает ли его новоявленный провожатый. Мужчина не стал допытываться, как не стал спрашивать про шрам. Он указал рукой в глубину храма, налево от иконостаса, как раз туда, где минутой ранее рыдала прихожанка. — Ти не си единственият чужденец тука. Тука лежи Свети Крал. Стефан Милутин, сръбският цар. Сърбин бил, ама нас пази. Дори турците се поклониха пред него. Носеха му дрехите на болните. Ако се разболееш, дядо Крал ще ти помогне. Продолговатый ларь, напоминающий маленький остеклённый гроб, стоял на высоких деревянных ножках в окружении свежих и сухих цветов. Над ним был растянут брезентовый полог. На полу у святыни лежали одёжные стопки. Были там и рубахи, и платья, и даже детские пелёнки. Мать с ребёнком оставила расшитую красной ниткой распашонку. Полгода назад это место очень бы пригодилось, но теперь Криденс не знал, за кого просить. — Него го помнят с една дума, — старик наклонился ближе. — Милостиня. Той строил църкви… някои казват, че е изкупвал грехове и се е страхувал от Божия гняв. Многие слова Бэрбоун не понимал, но одно узнал точно. Для незнакомца, похоже, оно тоже имело вес. Он помолчал, комкая в раскрасневшихся с мороза руках свою промокшую меховую шапку, а затем проговорил совсем тихо: — Три години минаха… Аз все още помня. Три года… Как давно это было, а словно и вот-вот, почти вчера. Тогда в жизнь Криденса была простой и не состояла из сплошных трагедий. — Какво се случи? — спросил американец. Ему вдруг стало интересно, как жило это святое место, пока он подставлял руки под ремни в Нью-Йорке. Судя по кислому выражению лица мужичка, точно не лучше салемского сироты. — Ти не чу ли? През 25-та година… на Велики четвъртък. Траур беше. Генерал Георгиев застреляха предния ден. И всички дойдоха — царят, правителството, генералите. Три часа следобед куполът беше взривен. Гръм удари, та чак небето се разтресе. Като… като да ти изтръгнат сърцето от гърдите. Прихожанин снова перекрестился и поклонился, насколько позволила спина, задержавшись в таком положении. Разогнувшись с кряхтением, он добавил: — Сто тридесет душ загинаха на място. И един клас момичета. Пяха в хора… още ги чувам. Криденс сжал трость. — Царят закъсня, — продолжал болгарин. — С пет минути. Помагаше на ранените. И остана жив, с Божията помощ. — Аз… — Бэрбоун запнулся, — аз не знаех. — Как ще чужденец разбереш? — мужик улыбнулся, хотя глаза его, окруженные множеством глубоких морщин, остались полны печали. Он не порицал иностранца за незнание, а, похоже, искренне скорбел и желал, чтобы гость из-за океана проникся тем же чувством. — Търсихме виновни. Сега знаем — комунисти. Червени, дявол да ги вземе, о, прости ми, Господи. Искаха да убият всички… за да вземат властта, — случись разговор за забором святой земли, бородач точно харкнул бы в сугроб. Убить всех, чтобы взять власть. Привести ребёнка с зашитой головой в здешнюю магическую управу, да и хлопнуть всех разом, как и не было. Маленьких дружков и подружек свозить в увлекательные путешествия. В Англию, во Францию, в Германию, а там и через Атлантику. — Внукът ми се мотае с тия червени. Казва, че са приятели с всеки работещ човек. Но аз все си мисля, че бащата на някоя от тези невинни хористки не би им стиснал ръцете. Да се ​​помолим, синко. И за двамата. Не ги изоставяй, Господи, дай им разум… Постояли так, плечо к плечу, под взглядами иконописных образов, да вышли во двор, где снова начался небольшой снегопад. Болгарин напоследок осенил себя крестом, оглянувшись к алтарю, нахлобучил шапку на свою лысеющую голову. — Идваш ли пак? — Ще се опитам, — сказал Криденс без малейшей уверенности и тронул только что надетую шляпу. — Благодаря, господине. Мужичок усмехнулся в усы. — Какъв господар съм ти аз, чудако? Но ела в храма, каквото и да те мъчи там. Ще минат няколко години и храмът ще бъде по-добър от преди. Ела. Свети Крал няма да осъди. Само Господ съди. Так и не представившись, прихожанин перекрестил Криденса на прощание — широко, по-болгарски, от своего левого плеча к правому, — и со звучным хрустом зашагал прочь по свежему белому снегу. Бэрбоун шёл в храм с намерением постоять одному в тишине и подумать, но теперь ему казалось, что он бы не пришёл к верным умозаключениям без встречи с этим случайным человеком. Мистер Грэйвс обнаружился поодаль, у скамейки под фонарём. Поговори они подольше перед расставанием, он наверняка практично посоветовал бы Криденсу пойти в храм после визита к Шафику, чтобы облегчить душу. Но обскур предпочёл явиться загодя, чтобы вместо того дать зарок постараться не сделать ничего из того, в чём придётся каяться. — Закончил? — поинтересовался Персиваль, взявшись за ручку чемодана. — Пожалуй, что начал, — ответил Криденс.

***

— Надо же, Темпестус совсем забыл меня предупредить. Он так занят в последнее время, что забывает есть и спать, не то что объявлять о гостях. Но для этого я и здесь! Присаживайтесь, сейчас со всем управлюсь! Миссис Шафик едва ли было больше двадцати пяти. В отличие от чернявого мужа, женщина была светленькой. На щеках её играл здоровый румянец, убранная по давно ушедшей моде коса отливала красным золотом. Платье цвета морской лазури, какой не бывает в реальности, а только на картинах, красило её неимоверно. Она обнимала округлившийся живот ручками фарфоровой куколки и щебетала по-английски до того бегло, что Криденс почти ощутил себя дома, в Нью-Йорке. Трое. Совсем скоро детей в особняке станет трое. Гости оставили пальто на вешалке у входа в гостиную. В этой комнате никто из них раньше не был. Роковой приём проходил в большом холле с выходом к главным воротам. Миссис Шафик не участвовала, она, видно, была на сносях и не виделась приглашёнными. Вечером особняк выглядел праздничным и помпезным, узнать его в дневном свете оказалось не так-то просто. И это было хорошо. Криденс не хотел вспоминать тот банкет по случаю своего украденного совершеннолетия, прилаженного, криво-косо, к удобной Гриндевальду дате. Вдобавок, иногда он узнавал в глазах Грэйвса то же выражение, что видел из окна того автомобиля. Его пробирал озноб. — Вот сюда, прошу. Располагайтесь, как будет удобно. О, господине Квотерби, Ваша шляпа! Повесьте на вешалку, там ведь ещё осталось местечко? — Благодарю за заботу, миссис Шафик, — Криденс будто бы рассеянно хлопнул по головному убору, так, что поля нелепо отогнули уши, — боюсь, что я получил ранение на задании пару месяцев назад. Мой свежий шрам испугает детей. Девочку отослали в спальню, но она не пошла наверх, а вместо этого подслушивала под дверью. Её маленький брат посапывал в колыбели у диванчика. — О, — волшебница заморгала с самым невинным видом и повторила, — о. — Супруг наверняка говорил Вам, мадам, о том щекотливом деле… — выражение лица Грэйвса было формальным и нечитаемым, как если бы он общался с досужей журналисткой, — один нечистый на руку чиновник из Британского Министерства получил немалую сумму в оплату содействия в организации канала по переправке яйца румынского длиннорога по территории вашей страны и далее. Это была сложная операция, но совместными усилиями авроратов четырёх государств мы проследили контрабандный маршрут до самого Лондона. — А как же малыш-дракон? Скажите мне, что его удалось вернуть в гнездо, иначе я не смогу уснуть ещё неделю! — звонкий голосок женщины звучал на грани сценической фальши, но по тому, как она обняла свой живот, Криденс понял, что в ней просто запричитала задетая за живое мать. — Безусловно, мадам. Можете поблагодарить за это мистера Квотерби, — Персиваль кивнул в его сторону, и Бэрбоун улыбнулся сдержанно, легонько поклонился, надеясь не зардеться. — Он отважно вступил в схватку с тремя контрабандистами и вышел победителем. Колдомедики позаботились о его ранах, а сам министр магии Гжедич пригласил героя для вручения медали. Беленькая ручка миссис Шафик метнулась к сердцу. — Ах, какое счастье! Спасибо Вам, господине Квотерби. От моего мужа, от меня и всех честных волшебников Болгарского Царства. Криденс переглянулся с Персивалем, тот легко пожал плечами. Легенда вполне годилась на то, чтобы впечатлить домохозяйку, но бывший аврор ничуть не напрягался, чтобы придумать что-нибудь получше этой шитой белыми нитками байки. В щели в дверях, ведущих из гостиной в холл, мелькало что-то. Кажется, некто уличил дочь Шафиков в шпионаже и теперь отчитывал. — Мистер Холтон приукрашивает. Я просто выполнял свою работу, мэм, — Бэрбоун был готов поклясться, что увидел в глазах Грэйвса лукавую искру усмешки. Маг сдержался и ничуть не изменился в лице, но весточка из прошлого его явно позабавила. — Но, простите великодушно, при чём же здесь мой Темпестус? Он ведь скромный распорядитель архива, — миссис Шафик продолжала ласково улыбаться, переводя взгляд с одного гостя на другого. Её поза была расслабленной, как у сытой кошки на хозяйской тахте под полуденным солнышком, но отчего-то Криденсу стало не по себе. Было что-то в слишком правильной осанке этой достойной леди, или в том, как пристально смотрели её широко распахнутые глаза. Что-то очень знакомое. — После этого инцидента мой отдел регулирования магических популяций наконец получил весомый повод поднять вопрос об ужесточении законодательства. Нам нужны новые меры для предотвращения подобного беззакония в будущем. Я вызвался сопровождать мистера Квотерби, чтобы заодно лично ознакомиться с местной практикой. Мистер Шафик любезно согласился выделить людей из своего ведомства, чтобы прошерстить архив и найти упоминания всех случаев драконокрадства за последние сто лет. — О, — она снова это сделала, — о. Грэйвс негромко кашлянул, отгоняя возвратившийся терзать его призрак веселья. Собеседница вздёрнула носик, как если бы экзаменатор поставил ей отличную отметку. «Да она же просто делает то же, что и мы, — сообразил наконец обскур, едва сдержавшись от того, чтобы стукнуть себя по лбу, — она придуривается». — А я-то думала, почему Темпестус стал трудиться больше обычного. Теперь всё ясно. Мне придётся перед ним извиниться. Это дело международной важности, а я постоянно досаждала ему, упрашивая вернуться пораньше и лишний раз поужинать со мной и детьми. — Смею заверить, мы не задержимся в Софии и скоро вернём Вашего супруга в семейное гнездо, — Грэйвс взял чашку и заглянул внутрь. Он не отпил сразу, делая вид, что чай слишком горячий, но, очевидно, искал странности. Не нашёл. «Хорошо», — подумал Криденс, попробовав терпкий чёрный чай. Ему не хотелось, чтобы эта милая, пусть и не до конца с ними честная, женщина оказалась злобной ведьмой в пряничном домике из сказки. В её обществе было так просто вообразить, что все мамы такие: заботливые, тёплые, сердечные. Для неё гости это чужаки, которые явились в дом и натоптали в уютном покое своими пыльными рабочими делами, всеми этими канцелярскими хлопотами, которые только и омрачали её брак. Не будь визитёров, с детьми она носилась бы как курочка-наседка. В том было счастье этой волшебницы. Хозяйка особняка не хотела, чтобы кто-то его украл или разрушил, и была в своём праве. Если бы она действительно собралась обмануть обскура, он бы позволил. Бэрбоун поглядел за окно позади миссис Шафик и задался вопросом: казалась ли она ему лучше, чем есть? Ведь была такой приятной мысль о том, что его собственная мама походила на неё, что она не бросила сына и нежно любила, а потом случилось непоправимое… — Пожелаю вам успеха, в таком случае, — вздохнула миссис Шафик, покачивая колыбель. — У Каси скоро День рождения. Ах, моя маленькая жемчужинка уже такая взрослая… Её магия вот-вот проснётся, это так волнительно! Мне бы хотелось, чтобы Темпестус был здесь и всё увидел сам. Он и так пропустил их первые шаги и слова. Глядя на эту красиво одетую аккуратную молодую даму, мать прекрасных маленьких волшебников, Криденс не мог представить, как её избранник ходит по Нурменгарду и указывает пальцем на того подопытного, которому следующим предстоит отправиться на последнюю прогулку, как затем он возвращается и ложится с ней в постель, как беззаботно целует поутру её, сына и дочку. Так же и те красные коммунисты, из-за которых взлетел на воздух величественный храм, были чьими-то отцами, братьями, детьми. Так же и цари, чьи троны они так стремились расшатать, были. Так же и маги, и приверженцы Второго Салема, и Гриндевальд, и весь мир. Между людьми всегда были баррикады, кто с какой стороны — поди успей разобрать, покуда местами не поменялись. Пока миссис Шафик умильно лепетала о своих очаровательных детках, Криденс пытался решить, чувствует он праведный гнев или неприкрытую зависть к тем, кто в этом вселенском круговороте борьбы за место под солнцем мог реально на что-то влиять. — Папа! Папочка! Быстро-быстро затопотали туфельки вниз по лестнице. Звонкий, как колокольчик, девичий голосок донёсся из холла. — К тебе дяди пришли, а ты опять не дома! — Вот как? Ты ведь с ними поздоровалась, Кася, как достойная юная леди? — голос Шафика был по-отечески притворно строг. — Мама не дала, — хмыкнула девочка. — Велела бежать наверх и сидеть у себя. — Ты должна слушаться маму, так ведь? Ступай-ка и правда в спальню, милая. Я разберусь с этими дядями, и потом мы сядем ужинать. — Но папа… — обиженно пискнула малышка. — Кассиопея. Иди к себе. Этот тон был другим. Приказным, стальным, на пределе тембра. Послышались шаги, девочка нехотя поднималась на второй этаж. Маг не стал звать малышку в зал, чтобы она стала ему живым щитом. «Своим ребёнком он рисковать не намерен», — кольнула непрошеная мысль. Через секунду дверь отворилась и на пороге большой гостиной возник разулыбавшийся Темпестус Шафик. — Господа! Думал, мы свидимся завтра в архиве. Какие же срочные дела у Вас возникли? После краткого антракта представление перешло во второй акт.

***

— Арабель, спасибо, что приняла моих гостей. Ты не утомилась со всей этой кутерьмой? Не желаешь уложить малыша в детской и пойти отдохнуть перед ужином? Зимой меха болгарского колдуна казались уместнее, но Бэрбоуну всё ещё думалось, что это не экстравагантный наряд, а просто на сухощавого человека натянули волчью шкуру. — Господине Квотерби и господине Холтон пришли, чтобы… — миссис Шафик захлопала ресницами и отчего-то бросила качать люльку. По тому, как решительно она посмотрела на мужа, Бэрбоун понял — женщина не уйдёт и не унесёт ребёнка. Она почувствовала, что задумал супруг, и была намерена не дать ему пострадать. Сжав и разжав губы несколько раз она поинтересовалась: — А… зачем, собственно? И правда, цель визита никто так и не озвучил. Обскур поглядел на своего спутника, надеясь, что его красноречие снова их выручит, но вместо этого Грэйвс сказал: — Довольно. Не будем ломать комедию. Шафик, сядьте рядом с женой и сыном. Будьте благоразумны, и никто не пострадает. — Вы угрожаете мне в моём собственном доме? — сквозь сомкнутый зубы выцедил вопрос хозяин дома, пока гасла его улыбка, но подчинился и сел. Только мокрую шубу с плеч уронил прямо на ковёр, оставшись в строгой мантии. — Да, — Криденс пристально глядел на смуглого волшебника из-под полей своей шляпы. — Господине… Бэрбоун, — подала голос Арабель, от звука реального имени носитель обскури вздрогнул, но взгляд не отвёл, — здесь дети, я прошу Вас, пожалуйста, не причините им зла, и… «Знала. Она всё знала. Или не всё, но достаточно», — с горечью убедился американец. — Каковы ваши требования? — перебил супругу Темпестус. Он закинул ногу на ногу, унизанные перстнями руки устроил на колене. Жена накрыла его кисть своей. Пыталась ли она не позволить ему выхватить палочку? И где может быть её собственная? — Нурменгард. Расскажите всё, что знаете, — Криденс понизил голос, чтобы тот прозвучал как требование, хотя само его присутствие уже было принуждением, обстоятельством непреодолимой силы. — Вы явились ради этого? Серьёзно? Вы ведь были там, мистер Бэрбоун, — на этот раз Шафик решил не фамильярничать, — видели всё изнутри. — Мне нужно знать Вашу версию. Пара была в центре поля зрения. Колдун был нарочито спокоен, как задремавший у водопоя лев. Моргни — и шея окажется сломана. Ожидаемо. Но вот его супруга… Арабель не выглядела напуганной. Она следила за Бэрбоуном и Грэйвсом, казалось, с тем же вниманием часового на посту, что и они за ней. Персиваль достал палочку, направив в сторону допрашиваемых. Кисть его была расслаблена, но не требовалось дольше мгновения, чтобы сменить хват и отреагировать на нападение. — Что ж, — раздражённо нахмурился Темпестус, обменявшись с женой взглядами. Она коротко кивнула, — что именно вас интересует? — Начните с начала. — Этот проект начал Геллерт. Полагаю, что одновременно с исследованием инферналов. — Поясните, — вмешался Грэйвс, зацепившись за последнее слово. — Это его личное начинание, я не слишком осведомлён. Полагаю, он работает над тем, чтобы сделать полезными тела своих врагов. Криденс напрягся пуще прежнего. Очевидно, Гриндевальд готовился к войне. Он полагал, что его соратники составят слишком малочисленную армию, и работал над тем, чтобы это исправить. И для того все средства были хороши. Дети, привитые искалеченной магией, мертвецы, подчиняющиеся воле создателя, не-маги с их жаждой к противоестественному преображению… что дальше? Персиваль говорил, что европейский революционер — не безумец, но разве здравый разум способен такое измыслить? «Вполне, — подсказал вкрадчивый голос из-под рёбер, где мягко расстилалась чернота, — для этого достаточно быть свободным от живого сердца». — Возвращаясь к Нурменгарду… Геллерт упоминал, что имел дело с обскуром в юности. Он был поражён этой силой, но не смог её сохранить. Однако ему несказанно повезло найти ещё одного. Тогда я торжествовал, ведь такой союзник станет для нас прорывом. Но Геллерт сказал мне, что я слишком наивен. Этот инструмент недолговечен и нестабилен. Мы не могли на него полагаться, ведь утратить подобную мощь в разгар битвы или стать её новой целью означало проиграть. Нам не удавалось найти решение, пока Геллерт не дошёл до очередной светлой мысли — нам просто нужно… получить потомство. Больше обскуров в телах лояльных носителей. Боль в руке заставила Криденса обратить внимание на навершие трости и собственные пальцы, впившиеся в него до потемнения ногтей. Парень немного ослабил хватку, глубоко вздохнув на счёт три. — Герда Кёрн вызвалась первой. Сказала, что будет горда стать матерью для чада со столь великим предначертанием, что готова выносить и родить первого в истории потомка обскура в надежде, что способность отца будет унаследована и усилена идеальной чистотой крови по материнской линии. Как минимум, такой младенец стал бы приоритетным носителем. Однако Геллерт не разделил её инициативу. Это было бы слишком долго и, пожалуй, слишком опасно и для женщины, и для плода. Краем взгляда Криденс видел, как Персиваль беззвучно выругался одними губами, покрепче перехватив палочку. — Герда, о, наша Герда не из тех, кто легко сдаётся. Она предложила своего сына в качестве нового носителя, кандидата для трансплантации. Он был юн, здоров, имел превосходную родословную. К тому же, между вами завязалась дружба, и были основания полагать, что Ваша, мистер Бэрбоун, особенная магия охотнее послушается знакомый голос. Было решено придерживаться этого плана. Впервые Криденс подумал, что Эриху повезло погибнуть так, как он погиб — в битве за свою собственную судьбу, любовь и будущее. Он не дожил до того, чтобы оказаться в такой же камере, где заперли его друга. Знал ли тогда юноша о том, что с ним собиралась сотворить родная мать? Был ли его безрассудный скоропостижный побег попыткой избежать этой участи?.. — Пока Геллерт занимался подготовкой, мы улаживали мелкие вопросы. Вербовали сторонников, выстраивали международную сеть штабов, учиняли мелкие диверсии тут и там, сбивая со следа авроров. Я отправился в заграничную командировку, был в Италии, лично общался с теми, кто так же верен идеям общего блага. Вот только… возвратившись домой, я узнал, что Геллерт связался… с магглами. Машины, которые привёз из-за океана Мастерс, не были творениями рук чародеев. И те люди, которых доводилось видеть через окошко в металлической двери в моменты пробуждения — не являлись волшебниками. У них не было самопишущих перьев, только авторучки. Никто не имел при себе палочки или иного зачарованного артефакта. Полноватый господин с безэмоциональным лицом, его помощник, несколько почтенного возраста мужчин в белых халатах и одна дама в неизменном брючном костюме. Не-маги. В Нурменгарде. Рядом с одним из двух наиболее важных проектов Гриндевальда. Это было… — Возмутительно. Нет, это неверное слово. Отвратительно, точно так. Он притащил к себе под крыло всю эту немецкую мерзость. Я… Кхм… Позволите маленькое отступление? Мой старший брат, Плацидус, воевал на фронтах Мировой войны. На исходе Дойранских мясорубок в его окоп попал фосфорный снаряд. Времени среагировать не было. Крупицы этого проклятого порошка осыпали его с ног до головы. Немного попало за шиворот и прожгло тело до самых позвонков. В тот же день он пережил несколько операций, в том числе ампутацию обеих кистей, на которых мясо сгорело до кости. И… после всего этого мой бедный брат остался жив. Мерлин не ведает, какие страдания он переживал. Сказать не мог, его речевой аппарат перестал функционировать. Да что там, он весь почти перестал. Мы забрали Плацидуса из госпиталя. Я навещал его, когда мог вырваться с работы. Его жена, Фонцетка, бросила все силы на то, чтобы спасти мужа. Она потратила всю его долю в отцовском наследстве и собственное приданое, пригласила лучших колдомедиков не только из Европы, но даже из Азии и Америки. Никто не смог ничем помочь. Частичный паралич и запущенные контрактуры были необратимы. Фосфор и неумелые потуги маггловских полевых врачей превратили Плацидуса в обречённый кусок гниющего мяса. Рядом с ним было невыносимо находиться от этого тошнотворного чесночного запаха, от его хрипов и стонов, от взглядов, в которых читалось полное осознание. Он умер. Спустя почти пять долгих лет. За это время госпожа Фонцетка из цветущей молодой волшебницы превратилась в старуху, не способную существовать без дурманящих отваров. Она позабыла о том, что у неё подрастает двойня. На похоронах Фонцетка, кажется, не осознавала ни кто она, ни где. Мы с супругой поговорили и пришли к выводу, что должны добиваться опеки над племянниками, а несчастную поместить в богадельню. Мы не успели. Вечером после похорон Фонцетка утопила одного из сыновей. Собиралась прикончить и второго, но он сумел спрятаться. Тогда она подожгла дом. Соседи увидели огонь и пришли на помощь, они вытащили и женщину, и ребёнка, потушили пожар и вызвали авроров. С тех пор Фонцетка доживает дни в приюте для душевнобольных волшебников. Её сына мы с Арабель взяли к себе. Он учится в Дурмстранге, но… преподаватели полагают, что мальчик не сможет освоить программу. Из-за ожогов у него проблемы с основной рукой. Его речь невнятна из-за заикания. Он плохо спит, порядком недобирает в весе и росте. Мы упросили профессоров продержать его до пятого курса, но они не ручаются, что парень сдаст экзамены. Пока я жив, мальчик будет под присмотром. Но потом… Это из-за них он так вошёл в свою жизнь. — Мне жаль, — тихо сказал Криденс без грамма фальши. История Шафика была совершенно кошмарной. Никакие злодеяния, совершённые его рукой, не могли заставить Бэрбоуна сказать, что он или его родня заслужили этот удар злого рока. — Продолжайте. — О, мы подбираемся к главному, — начал закипать Темпестус, будто бы под треснувшей коркой застарелой боли обнаружилась неостывшая лава, — знаете, я ведь выступил против него тогда. Я поднял вопрос на собрании. Разве можем мы привечать этих… этих варваров, этих нелюдей? Мы, волшебники, не развязали ни одной настолько кровавой и разрушительной войны. Мы за всю свою историю не загубили столько душ, сколько магглы — за пару лет. И после этого их следует впустить в лучшее совместное будущее? Наделить магией? Таково «общее благо», ради которого все мы трудимся? Да они сговорятся с такими же алчными магами, с полукровками, которых недостаточно целовали в зад, или со своими обиженными магглорождёнными родичами, что всегда чувствовали себя в волшебном мире чужаками. Ради денег, территорий, постов и званий, либо потому, что один на другого посмотрел косо. Мы собственными руками взрастим бедствие, которое сотрёт всех нас с лица земли. Представьте, какое оружие будет создано при смешении магии и технологии. Миномёты, бомбы и танки покажутся детскими игрушками. Как быстро они разорвут планету на части, научись их солдаты колдовать? Нет… этого никак нельзя допустить. Так я сказал. Ему. Всем им. Нашлись те, кто внял гласу разума и поддержал меня. Но Геллерт Гриндевальд стоял на своём. И все эти почтенные несогласные господа засунули языки себе в зад. Ваш покорный слуга в том числе. Колдун легко поклонился, уголки губ его изогнулись в гротескной улыбке, какую, наверное, только и мог выдавить из себя в последние дни его храбрый умирающий брат, наблюдая как всё вместе с ним самим летит в пропасть. — Затем случилась та оказия… с Эрихом Кёрном и остальными юнцами. Герда совсем ушла в себя и забросила дела. Проект не мог простаивать, и я вызвался временно подменить фрау Кёрн, пока та будет носить траур. Мне предстояло разбираться в механизмах наследования, искать пути передачи и подбирать сосуды. Я был зол и работал спустя рукава, признаюсь, считал дни до окончания этой каторги. Но потом повстречал Вас, мистер Бэрбоун. И всё встало на свои места. В глубине души Криденс уже понимал, к чему всё идёт. Потому он боялся слушать. Хотел бы встать и уйти, а ещё лучше — перекинуться в обскури и вызвериться, разнести всё к чертям собачьим. Но Бэрбоун знал, что это лишь первые ступени в высокой лестнице, по которой ему необходимо пройти, чтобы разобраться со всем, что из-за него заварилось. Не получится перескочить, не споткнувшись. Не получится подняться, не разбившись. — Достаточно было раз оказаться подле Вас, чтобы больше никогда не ощущать себя в безопасности. Я подумал: «Если кто и сможет покончить с этим, то только он». Ваш… попечитель, мистер Грэйвс, я полагаю, добился с Вами поразительных успехов. Он окультурил Ваши таланты, не сделав их бесполезно безопасными. И я задался вопросом — чем я, собственно, хуже? Если бы только был у меня такой подопечный… Герр Гриндевальд поручил нам работать с добровольцами. То были взрослые волшебники, магглы и сквибы. Никто из них не стал достойным сосудом. Мы работали вслепую. У нас даже не было сырья, не было обскура, нам приходилось пытаться прирастить к подопытным отголоски древней магии, сохранившейся в ископаемых артефактах с задворок мира. Эта сила ещё не знала приказных слов, в те времена она подчинялась лишь эмоциям, оттого была… грубее чем то, с чем мы имеем дело сегодня. Тела наших современников не смогли принять эту необузданную мощь. Они не знали такого горя, таких испытаний, такой открытости, как их предки. Тупик, казалось бы, но выход из него был на видном месте. После того… беспорядка, который учинила Герда, остались дети, те двое сирот. Взгляд у них, знаете ли, был совсем как у Вас. Испуганные маленькие волчата… они подходили. — Божиновы, — выдохнул Персиваль Грэйвс, болезненно морщась. — Да-да. После произошедшего обоих держали в Нурменгарде, — закивал Шафик, по-странному повеселев, — Геллерт говорил, что неплохо бы пристроить их в какую-нибудь добрую магическую семью. Вроде моей. Представляете?.. И я сказал ему — почему бы и нет? Очередной виток разворачивающейся спирали приближал собравшихся в гостиной к эпицентру сумасшествия. В глазах Темпестуса плясал огонёк задора. Арабель держала свою ровнёхонькую осанку и молчала, не отпуская рук мужа. Мистер Грэйвс буравил взглядом чайную чашку. Криденс боролся с желанием потянуться к скрытому под шляпой шраму, залезть ногтями под чуть схватившуюся шкуру, нашарить там всю боль, которая должна бы пронизывать тело, чтобы убедиться в том, что он до сих пор человек. Не понимал, как до сих пор не сорвался. Как можно вот так сидеть на удобном диванчике и слушать весь этот кромешный ужас. Как деликатно кивать и оставлять при себе обвинения. Да уж, и верно, мистер Грэйвс добился определённых успехов… — Герда как раз немного отошла от своего горя. Вместе мы взяли шефство над детьми, как крёстные отец и мать. Утешали их, учили, следили за их благополучием. Вскоре нам удалось найти общий язык и с теми немецкими свиньями, убедить их, что Геллерт приказал изменить вектор экспериментов, сосредоточившись на малолетних подопытных. Вернее сказать, на подопытной. Оказалось, что девочка была основной свидетельницей. Её брат же был тогда слишком мал, не всё понял, не всё увидел. Потому мы с Гердой решили начать с Лены Божиновой, а Василя провести с мерлиновой помощью по её следам. Его и… других. Сирот текущее беспокойное время поставляло в Нурменгард в избытке. Наш сердобольный друг привечал всех. Что же он сам? Что ж, герр Гриндевальд был слишком увлечён сотворением инферналов. Думаю, что ими дело не ограничивалось, было там и что-то ещё, но мне довольно и одной причины, по которой он не смотрел в мою сторону. Вот оно. Криденс распахнул глаза и поёрзал на месте. «Его там не было. Я видел Шафика, видел фрау Кёрн, других подручных Гриндевальда, того немца, его прихлебателей, детей, видел их всех, но не его, не его», — недостающий кусочек пазла со щелчком встал на своё место. — В августе двадцать седьмого Вы наконец почтили нас своим присутствием. Я был, признаюсь, удивлён, что это случилось по доброй воле, а не по принуждению. В наши руки попало оно… живое обскури. И мы принялись за работу с утроенным усердием. Наши усилия были вскоре вознаграждены. Лена Божинова стала нашим триумфом. Знаете, что самое поразительное? Её мощь… она была несравнимо больше Вашей, мистер Бэрбоун. Было опасно даже на десять минут оставлять девочку бодрствовать. Мы и не видели, как она сделала это, но двое лаборантов и один врач получили тяжелейшие поражения, характерные для контакта с обскури. Вот так просто, были здоровые люди — и уже почти мертвецы. Когда Лена открывала глаза, не только замок, вся скала вздрагивала, что-то в стенах, в недрах приходило в движение. Когда она засыпала, нам приходилось присесть, чтобы не рухнуть без сил. Вы двое… о, будто рядом поставили дикого тигра и его собрата из загона в зверинце. У нас появился ещё более ценный источник. Мы перевели Вас в статус запасного плана и прекратили манипуляции. Проект перешёл в следующую стадию. Обскури было привито сначала одному ребёнку, потом другому… — Сколько их? — спросил громче необходимого Криденс, сам передёрнувшись от неожиданности. В люльке захныкал ребёнок, одной рукой Арабель вновь стала укачивать сына, приговаривая: «Тише, маленький, тише, всё хорошо». Темпестус задумался. Посчитал. — Осталось девять. «Всё хорошо, малыш, всё хорошо». Короткие ногти продрали лак на навершии трости. Бэрбоун с минуту просто смотрел в глаза Шафику, пытаясь высмотреть в нём хотя бы отголосок человечности, чтобы не кинуться на него в тот же миг. Затем взгляд его скользнул по прикрытой тонкой вуалью колыбели. Это чуть отрезвило носителя обскури, как дождевая капля, ударившая по темени. — Что Вы планируете с ними делать? — вопрос задал Персиваль, видя, что Криденс не в состоянии. — К сожалению, нам не удалось повторить тот феномен, который сделал мистера Бэрбоуна тем, кто он есть. Эти дети… они не способны вернуться. Однажды выпустив обскури, они перестают быть людьми, и лишь насыщаются, пока… — черноволосый колдун округлил губы, как если бы сказал «бах!». — Уничтожение стало их природой. И… пожалуй, это и есть решение. Мистер Бэрбоун, мистер Грэйвс, во всей этой беспросветности я… нашёл решение. Они помогут нам остановить грядущую войну. Уничтожить военные заводы магглов. Убить их учёных, что ломают головы над новыми смертоносными технологиями. Стереть с лица земли лидеров, которые ставят эту паству под ружьё. Дать понять остальным, с чем они столкнутся, если продолжат. Пока есть время. Ещё не началось. Девятерых, должно быть, хватит, чтобы задавить всё в зачатке. Мне придётся взять это на себя. Придётся жить с этим. Держать ответ перед женой, сыном, дочерью, племянником. Но… никто из них не погибнет в гнойных ранах в окопах следующей Мировой войны. Я этого не допущу. И… если вы двое осудите меня, если решите казнить меня, то лишь подтолкнёте весь мир к краху. Криденс надеялся, что Шафик умолкнет, закончив свою душераздирающую тираду, но он не остановился: — Присоединитесь ко мне. Мистер Бэрбоун, Вы можете контролировать обскури, помогите же обойтись без лишних жертв, направьте моих воспитанников и облегчите их участь. Мистер Грэйвс, Ваш опыт и связи будут нам крайне полезны, свяжитесь с Конгрессом, предупредите их, убедите их. Вместе мы сможем… — Хватит, — отрезал Персиваль. — Я не собираюсь становиться соучастником в Ваших преступлениях. Думаю, что и мистер Бэрбоун… Позади скрипнула дверь. Грэйвс осёкся, но не дёрнулся, Криденс же инстинктивно обернулся на звук. — Па, достань мне с полки ту кни… — кудрявая девочка в голубом платьице просунулась в гостиную сквозь зазор меж дверными створками, но тут же застыла, как вкопанная. Кончик палочки со свистом рассёк воздух, чары ударили резче кнута. Зал озарился ярко-зелёной вспышкой одновременно с заклинанием Грэйвса, угодившим под чайный столик. Криденса отбросило назад жаркой волной, щепки вспыхнули, и тело рассыпалось чёрным песком. Он не успел расслышать отданный магии приказ, не сумел разглядеть, цел ли Персиваль. Помещение погрузилось в непроглядную темноту, обскури разметало бумаги, опрокинуло вазы, погасило свечи, заполнило комнату от потолка до пола. Это было первое обращение с тех пор, как Бэрбоун покинул Нурменгард, он не знал, чего ожидать. Сознание наполнилось чередой секундных ощущений: каждая частица черноты передавала носителю опыт своих касаний. Криденс не мог видеть, но знал, в какой стороне находятся люди и объекты. Сосредоточившись, он удержал обскури в паре дюймов от поднимавшегося с пола Персиваля, вскочившей с дивана четы Шафик и детей. У двери визжала девочка. Полуторогодовалый мальчик заходился рыданиями. Мать прижимала его к груди, стоя вполоборота, так, чтобы принять удар боком или спиной. В свободной руке она сжимала палочку, направляя в сторону, где теперь должен был быть Грэйвс. На что надеялась эта отчаянная женщина? Рассчитывала убить обскура шальным ударом? Защищала дочь? Провоцировала, чтобы вызвать ответный удар и подарить своей семье мгновенную смерть, при которой они не успеют почувствовать боли?.. Арабель пыталась спасти дорогих ей людей тем или иным способом. Даже, а то и в первую очередь, своего мужа, каждый порок которого держала на своих ладонях. Виделось ли ей спасение в том, чтобы не дать ему сотворить новые ужасы, оборвав его земной путь руками американца?.. Заклинание снова ударило по темномагической твари, на этот раз его использовал Темпестус. Искры утонули в черноте, не нанеся ожидаемого ущерба. Волшебник попытался использовать Люмос, но свет не пробился сквозь плотный сгусток исковерканной бушующей магии обскура. — Шалли, забери её! — выкрикнула Арабель, и подле девочки возник кто-то пониже неё росточком, очевидно домовой эльф. Схватив маленькую госпожу за руку, он мигом исчез вместе с ней. Они не ушли далеко, остались в пределах защитных барьеров у дома. Всё ещё не поздно покончить со всеми одним ударом. В мире разом станет меньше горя. А после можно пронестись чёрной чумой по планете, заглянуть в каждый дом, коснуться каждого человека. Умертвить всех, от мала до велика, чтобы затем Господь Бог наконец снизошёл до своих творений и судил сам, сняв эту обязанность с Бэрбоуна. — Криденс, я цел, — Грэйвс наконец выпрямился, приняв боевую стойку. Мужчине пришлось порядком повысить голос, чтобы перекричать надрывающегося малыша, — мистер и миссис Шафик, Вам не победить в этой дуэли. Отступите. Сложите палочки. Мы уйдём, и станем выяснять отношения в другое время, в более подходящем месте. Обскури то сжималось, то чуть рассеивалось, образуя текучий упорядоченный хаос. Лопнули и осыпались оконные стёкла. Сахарной пудрой с потолка планировали известковые пылинки. Стены едва уловимо потрескивали. Летучие песчаные ручейки переплетались в мудрёные кружева, алые всышки бежали по гребням волн отражениями затмения. Одного движения было достаточно, чтобы грянул шторм. Колдун и его супруга более не шевелились. — Я сниму барьер со здания, оброню палочку и толкну от себя, — часто дыша проговорил Шафик, — моя жена поступит так же вслед за мной. Сразу после вы покинете мой дом. — Идёт, — ответил за двоих Грэйвс. Криденс попытался сконцентрироваться на пространстве вокруг хозяев особняка. Персиваль не мог ничего видеть сквозь черноту, ему пришлось полностью положиться на недавнего воспитанника. Сеть чар у особняка померкла и растаяла. Бэрбоун ощутил, как что-то скользнуло вниз из руки Шафика, ударилось о паркет, покатилось прочь. Ещё раз, то же самое, близко. На предметах были остаточные следы магии. Это их палочки, без сомнений. Отлипнув от потолка и стен, разумная тьма стянулась к Персивалю Грэйвсу, уподобившись зарождающемуся торнадо. Было пора возвращаться, но Криденс словно забыл как. За это недолгое перевоплощение его сознание полностью захватили нечеловеческие ощущения. Было приятно вновь им отдаться. Отринуть природу смертного. Оказаться там, где жизнь и смерть суть одно. Ещё бы перестать сдерживаться, сделав наконец так, как хочется… — Вернись ко мне, — позвал Персиваль негромко. Отточенным до автоматизма жестом он уже спрятал палочку под тонкие ремешки в рукаве. Его кисть, его оставшаяся целой кисть подцепила ворот рубашки Криденса в круговороте угольной пыли. Снова, совсем как тогда. Перепуганное побледневшее лицо парня проявилось следом, выхваченное из непроглядной мглы. Мокрые белые глаза всё ещё ничего не видели перед собой. Ладони потянулись к магу, стремясь оттолкнуть, удалить от угрозы. Парень безостановочно шептал: «Нетнетнетнетнет». Грэйвс покрепче прихватил Криденса за воротник, и они пропали в аппарационной петле.