Убегая от себя

Сворачивая по узким улицам и подворотням, Пак выбирал в какой бы паб ему зайти. Чем дальше от общежития, тем лучше — размышлял он — Сухо не дурак, и как только вернется сразу же кинется его искать по всем близлежащим злачным местами. Выбор пал на бутылку соджу и билет в один конец до Каннама. После половины от выпитого одинокие дебильные мысли перестали делить Пака между собой. Входящий вызов от Сехуна был со злостью сброшен, а после телефон вообще был продан бармену за бутылку виски. Он напряженно постукивал пальцами по стойке, смотря как виски в его стакане размеренно и лениво покачивается лёгкими волнами. Рядом стрелял глазками вульгарно накрашенный блондин со смутно знакомыми чертами лица. "На Сехуна похож", пронеслось в голове. А после до него вдруг дошло. Осознание, чего ему сейчас настолько сильно не хватало, вызвало внутри лишь темную усмешку. Сехуна. Ему хотелось этого несносного мальчишку. Хотелось как девчонку. Пухлые губы, лебидинная шея, худющая спина с нездорово выпирающими лопатками, талия в один оборот его руки, длинные ноги и ... эта божественная жопа. Он бы дал фору любой девчонке. Вот в чем дело. Слишком долго не было. Он об этом совсем не задумывался в пучине рабочих вопросов. И физическое неудовлетворение всего лишь неудачно наложилось на привычную усталость, образовывая собой взрывоопасную смесь ярости и которая теперь активно требовала выхода. Но почему на Сехуна? Он не гей. Чистая биология, телу просто нужна разрядка - сидел и договаривался сам с собой Пак - Эй ты - свистни Чанёль намулёванному блондину. Автограф дать ? Парнишка сразу же подошел ближе чем позволительно обществом. Блеск хайлайтера по скулам, лисий прищур, наглая ухмылка. – О даа, ты так прекрпсно пел - по телу Пака побежали муражки, томные голос шептал в самое ухо - я бы сделал что угодно чтобы ты спел ещё раз. Только мне. Одному. – Жди меня в ВИПке через пять минут, – сухо бросил Пак, и после его блядского и радостного выдоха «хорошо», сразу же направился в курилку. Чужое воодушевление равнодушно им проигнорировалось. Это все было неважным. Он, наконец, понял, что ему так нужно. И от чего появились все его откровенно странные и нетипичные реакции: начиная с плохо контролируемой агрессии (что давно в нем не просыпалась настолько сильно), и заканчивая абсолютно чужеродному ощущению изредка разливающейся теплоты за изнанкой ребер стоит только перекинуться с Сехуном взглядами. Сейчас ему хотелось простого, знакомого, такого предельно понятного всему его существу. Трахаться. О том, что этот стервозный мальчишка так похож на его ангельского Сехуна, Пак предпочитал сильно не думать. Чанёлю было почти забавно. Это совсем как топтаться грязной осенней обувью по белым простыням. С мокрыми отпечатками, продавливая матрас, и комками влажной грязи по тому, что привычно должно быть интимно-личным, нежно-накрахмаленным. Он позволял себе такое редко. Только в особые дни. Когда потребность в подобном выплеске достигала максимума. И сегодня был такой день. – Ты так долго. Я по тебе уже соскучиться успел - парень вольяжно лежал на кожанном диване, в тусклом свете неонов он был похож на Сехуна ещё больше. Едва Пак успел переступить порог комнаты и закрыть дверь, как тот сразу же подскачил и кинулся ему на шею. Видимо переживал что передумают. Пак мягко отстранил его от себя на расстояние вытянутой руки, лениво скользя по нему глазами. Красивая кукла для траха. Почти такое же лицо. Именно тот, кто мог дать ему освобождение. Серебрянные блестящие волосы идеальными волнами спадали на заостренные скулы. Изучающе прикоснувшись к их шелковой мягкости, он отвел их за ухо, а затем невесомо очертил пальцами его открытые тонкие ключицы. Кожа у него была совсем прохладной. В точности как у мелкого. А карие глаза с разлившимися нефтяными пятнами зрачков, что немигающе остановились где-то на уровне его подбородка, не поднимаясь выше – совсем остекленевшие, кукольные, безэмоциональные. Никакие. Как и весь он, впрочем. Копия пиратская, не его ангельский мальчик. Всё правильно. Ангелы не водятся с демонами. А Пак Чанёль та ещё нечисть. Он изучающе взвесил в пальцах тонкую бретельку чёрной майки, спуская его с белого плеча. Пацан томно и пошло прошептал: – Я мог бы опуститься ниже ..... – Для начала ты мог бы помолчать, – процедил Пак раздраженнее, чем планировалось изначально. В нем отчетливо проступали забродившая не выплеснутая злость и такая же на грани закипающая неудовлетворенность. И он сейчас совершенно не в настроении слушать не тот тембр голоса. Пацан схватился за его ремень, совсем по-блядски облизывать губы и в моменте стал остро раздражать в своей общей совокупности. Его начал отчего-то бесить разом и его голос, и его запах, и матовая помада на пухлых губах: полуулыбка на них глянцево-идеальная. Вот только обложки журналов на вкус ожидаемо никакие, безвкусные, бумажные – с ожидаемой пустотой внутренностей. Даже касаться его больше не хотелось. Он резко отвел его руку. Стремительно обойдя его замершую фигурку перед собой, он шатаясь прошел вглубь комнаты, и, подойдя к столику, щедро плеснул себе виски в стакан из откупоренной и уже ополовиненной бутылки. «Наполовину пустой или полной? Телефон хороший был, надо было на две менять». – Иди в ванну и вытри себе рот, – холодно протянул он ему, что неслышной тенью прошел за ним. – Правда я похож на него? – с издевкой голосе спросил тот. Пак залпом опустошил виски и когда приятная горечь обожгла гортань, коротко добавил спустя секунду: – И мезинца его не стоишь. Больше не открывай рта. И убери это блядское выражение лица. И стери помаду, Сехун не краситься. И ему откровенно плевать насколько грубо такое обращение. Когда парнишка вернулся уже без такой уверенности в себе и с полным отсутствием помады на губах, Пак встретил его потемневшим острым взглядом. – Подойди, – его губы дернулись в нехорошей усмешке. Он сделал шаг. Второй. На третий Пак нетерпеливо поймал его и притянул к себе. Он почти содрал с него струящуюся черную майку. Тонкие бретельки, не выдержав, лопнули на плечах – такое потом только в мусорку – и плевать. Пак грубо вдавил его лицом в диванную подушку, а когда пацан попыталась повернуть голову, сжал в кулаке его серебрянные волосы – крепко, так что не дернуться совсем, жестоко удерживая на одном месте. Пак был уже изрядно пьян, однако пальцы все равно отточено и проворно расстегнули замысловатую пряжку своего черного ремня. А затем, не снимая совсем с себя одежды, опустил его штаны и вошёл в него на сухую. Без лишней мишуры, без прелюдий и предисловий. Пацан под ним отчего-то возбужденый но полностью сухой и тесный – и это ни черта не приятно. Это больно, больно и еще раз больно. Им двоим. Но это ему и было нужно. Ему же нужно было выплеснуть всю ярость и злость, всю грязь, все лишнее, – а боль всегда освобождение – Закрой рот. Не скули. Его рука на его волосах сжалась еще сильнее, натягивая на себя, почти запрокидывая его голову назад к себе и не давая спрятать лицо. Пацан надрывно дышал через раз, по-прежнему с мучительно запрокинутой наверх головой Это даже на секс толком не было похоже, больше что-то животное, утверждение власти. Он снова грубо дернул его на себя за волосы, натягивая почти до хруста в чужих шейных позвонках, чувствуя, как он сжимается крепче вокруг его члена от этого. Пацан громко простанал, выворачивая спину дугой. Нет, всё таки не похож, лопатки и позвонки не режут кожу, эта спина не та. Интересно как бы стонал и кончал под ним Сехун? И хорошо, что Паку, целиком и полностью сосредоточившемуся на собственных ощущениях, не нужно привычно долго и много. Тяжело дыша, зажмуривая глаза до алых пятен на изнанке век, он ощущал, насколько чужое тело под ним напряжено и сжато. И в завершающем толчке он замер внутри него, крепко стягивая его волосы в своей руке, чувствуя долгожданную разрядку. Да только вот не чувствуя долгожданного освобождения и удовольствия. И это у него впервые. Ему было абсолютно никак. Пустая, полностью механическая разрядка – с тем же успехом можно было спустить и одному в душе. Он не добрал в этом самого главного – не было полноты ощущения, не было удовлетворения того голодного и темного внутри, не было ничего. Ноль на ноль, ноль на один, всё на ноль. Это оказалось и близко не тем, что ему было нужно. Пак снял с себя презерватив, и сразу забыл о чужом присутствии. Поднял с щиколоток свои брюки, застягнул ремень и вышел из комнаты. — Самое время выпить! За меня! —  Пак поднял стакан, и сделав смачный глоток, зажмурился — Мне кажется вам уже хватит, голубчик, — подал голос бармен, но сразу же заткнулся, взгляд Пака не предвещал ничего хорошего. - Дай микрофон Он весь растрепанный, в мятой рубашке, с колючей трехдневной щетиной по заострившимся скулам, перманентно нетрезвеюще-пьяный уже вторые сутки, с микрофоном в руках, лениво передвигая ватными ногами, взбирается на сцену. У него сбитое прерывистое дыхание, острая нехватка воздуха в легких при каждом вдрхе и начавшие узнавать его люди. Толпа ликует и скандирует его имя, хотя он рта ещё не открыл. Весь чертов мир – картонка. Пак начинает петь новую песню которую сочинил сам Его нещадно шатает "Это я и ты, никого еще сюда не подпущу. Я и ты созданы ,чтобы опустошать души, Я и ты, я произношу тебя и не дышу. Что бы ни случилось,я над миром нас превозношу" Толпа снимает его на телефон, ликующие тлюди превращаются в одно сплошное мутное пятно. Весь чертов мир – бумага. Его мутит. "И даже если ты никто и я никто тоже, "Сложно" - это слово для слабых, и мы с тобой знаем, Где никотин и тысячи безмолвных спин И синий от стыда кто-то с тобой в одной постели спит" Весь чертов мир – ничто Толпа в экстазе, фонарики снимающих смартфонов слепят глаза. Его шатает "Кто ты, скажи! Кто ты? Моя любовь - вот кто. Уже мне кажется, все, кто с тобой, - твоя работа. Сколько еще? Сколько? И почему я сидя, Никого не тронул из них, хотя я и самый сильный" Весь чертов мир - опьяняющий аромат Сехуна, несравнимый даже с самым чистым сортом запрещённого. Он его героин. Пака мутит от этой тупой духоты Пака ломает нехуже настоящих наркотиков. "Я и ты, тысячи рассчитанных речей без запятых. На двоих поделенный беспечный мир Люби меня так же, я буду ждать всегда, я буду рядом, я все буду знать всегда! Смогу забрать тебя, я смогу отдать себя И никогда в жизни ругать тебя" Пак смотрит сквозь ресницы в лицо ликующей толпы, а в зрачках – абсолютная боль и полное нежелание что-то с этим делать. Пака тошнит. Пак надрывно вытягивает строки : "Ты не моя местность - ты севернее полюса, И ты сам нарисуешь нам эти полосы. Я вижу только сны, в них плюшевые ходят псы, Трясутся, охраняя те цветы, что я тебе купил" Всё, слишком плохо. Пак блюет прямо на сцене, вспышки камер ослепляют. А на губах горькая усмешка, будто это не у него вся жизнь летит ко всем чертям. Толпа снимает его на телефон, Пак не думает о том что через пять минут его блюющая физиономия появиться во всех публикациях и его сразу найдут. Пак думает только о том что ему нужен свежий воздух, хотя бы глоток. И Сехун. Тощий как кощей, бледный как полотно, хрупкий как хрусталь О Сехун. Чанёль, пошатываясь, выходит на улицу. Почему так? Почему макнэ не выходит из головы? Неужели так теперь будет всегда? Пак шёл по пустым улицам время от времени делая очередной глоток с горла. Шел неоднократно задевая плечами прохожих. Наплевав на светофор переходил дорогу водителям, которые ждали зелёного сигнала. — Эй, козел, свали с проезжей части! — крикнул вполне справедливо выглянувший из окна своей машины водитель авто. Пак обернулся и остановился. — Да свали, я тебе говорю! Выбросив не до конца допитую бутылку прямо на тротуаре, он подошел ближе к машине недовольного мужчины и молча потянулся к ширинке на своих брюках. Все кто были на дороге с нескрываемым интересом уставившись на него. Пуговица, ремень, молния и ...... и Пак отливает прям на капот машины, нагло усмехаясь, глядя просто охуевшему от такой наглости водилю в глаза. — Твою мать! — воскликнул возмущенный незнакомец и, включив аварийку, вышел из машины, — Ах, ты выблядок! С бешеной скоростью он ринулся к Чанелю. Закончив «облегчаться», тот застёгивал свои брюки. Мужчина с размаху ударил его кулаком по лицу. Послышался влажный хруст сломанного носа. Сила удара заставила его упасть назад. Упасть громко, нелепо шаркнув ногой назад по асфальту и раскрошив себе локти в кровавое месиво при приземлении. С разбитого носа прямо на разгоряченный асфальт капала кровь, чертя непонятные чернильные узоры, которые, как окажется потом, намертво выжглись в памяти Сехуна. Концентрация подводила, встать не получалось. Мужчина не успокаивался и уже пинал ногами. На драку посреди дороги начали реагировать редкие прохожие: некоторые сигналили, проезжая мимо, другие кричали из окон своих авто что-то вроде «бей его», «идиоты», «чуть не сбили вас, дебилы». Пак пропускал удары, что не удивительно, если посчитать количество промиль в его крови, он чувствовал как сознание медленно но верно покидает его. Сквозь цветные пятна и черноту Пак разглядел перед собой заплаканое лицо Сехуна с панические страхом в глазах. – Эй, не вырубайся! Можешь встать сейчас? – это был голос Кая, и зло фыркнув, тут же ответил сам себе: – Конечно же не можешь, тупой ты олень… Чонин, перекинул чужую руку себе через плечо, приглушенно матерясь сквозь зубы. Притащив его в сторону машины, запихал на заднее сиденье. Сехун сел рядом с ним. Кай завёл мотор. Пак тяжело вздохнул. Слёзы на щеках младшего единственное что не давало ему окончательно провалиться в беспамятство, контроль над телом начал медленно к нему возвращаться. Как и ясное сознание, что постепенно выныривало из мутной алкогольной дури. Он, найдя силы принять вертикальное положение, нагнувшись, сплюнул себе под ноги зуб с густой и вязкой кровь, что сразу же ярко-красным пятном расстеклась по полику. От этой картины Сехуну стало совсем тревожно. Слезы, непрекращаясь, катились у него по щекам и грозились перерасти в самое настоящее рыдание. Пак схватил его за плечо, развернул к себе и прижал хрупкое худое тельце к груди. Прямо к грязной, покрытой кровью, воняющей алкоголем и блядством груди. Пак чувствовал как младший начал дрожать в его руках, словно в припадке, не прекращая рыдать. – Тшш, малыш, все хорошо, ну же, – мягко шептал он ему, успокаивающе покачивая в своих руках - мааааленький мой, всё хорошо, не плачь пожалуйста, ну. Чонин в ахуе обернулся на такие нежности. Пак все ещё поглаживал младшего по отчаянно подрагивающим острым лопаткам и шептал что- то ему в макушку. – Хули ты вылупился Ким Кай? – оторвав нос от волос макне, готовый сожрать сейчас любого, кто нарушит их покой, сказал Пак – За дорогой следи! У Пак Чанеля было две неоспаримые истины Первая - защищать слабых и вторая – теперь он не вынесет ни капли его слёз.