savage mode

Героин течет по венам вместе с паранойей, отчего в горле собирается чуть кислая слюна. Бит, что по комнате вместо воздуха, кажется слишком тяжелым, таким, который оседает в легких поверх никотиновой корки и мешает вздохнуть полной грудью. Но это брюнету и не надо. По крайней мере не сейчас, не сегодня и вообще, наверное, не в этой жизни. Под ресницами горячие ручейки сначала опаляют глазные яблоки, а затем наливные щеки, растекаясь тушью, смазывая липкий тональник на безупречной коже и смешиваясь с капельками холодного пота. Чимин закрывает глаза и вертит бедрами, раскачивая застоявшиеся слои наркотической сказки в небольшой комнате, где темнота окутывает теплом и тонкой древесной ниточкой любимого парфюма. Чимим ловит пальцами бабочек, но никак не может почувствовать всю мягкость их крыльев. Дым от сигареты не такой едкий, как парень среди комнаты, который совсем в угаре, танцует себе в темноте, вспарывает тупым лезвием кожу, смотрит, как кошка из-под отросшей челки, и почти урчит. В углу комнаты соблазнительный дьявол с белыми волосами сладко облизывается, чуть приоткрытыми глазами наблюдает за силуэтом, вдыхает глубже, дабы остудиться, но горячит себя еще больше. Юнги хрипит в такт музыке, когда рукой поверх джинс накрывает член и перебирает пальцами по ткани, нажимая сильнее. ЧимЧиму кажется, что за окнами война и бесконечные безумия, в то время как он может позволить себе отдохнуть. Он разгрызает губы в кровь и закатывает глаза, ловит переливы зеленого в красный, опрокидывает голову назад и тихонечко хохочет от невероятного кайфа, когда чувствует горячее дыхание в самое ухо. Юнги двигается вместе с ним, упирается значимой твердостью в задницу, а после отдаляется. Дразнит, сука. Подушечки пальцев бегут вдоль позвоночника, играют в догонялки с горошинами мурашек, надавливают и снова невесомо отправляют в место, похожее на рай. Бедрами к сочной заднице близко, а Чимину чудится, что злополучный блондин совсем далеко, поэтому он тянется назад, прижимается, впечатывается по самое «не хочу» и очевидно напрашивается быть оттраханным под переливы тягучих хрипов. Стена шершавая и холодная, пропитанная дымом и совсем немного — любимой музыкой. Чима упирается щекой, закрывая глаза. Единственное, что сейчас важно и очень нужно — горячий язык, что вылизывает шею. Вены пухнут, надуваются, словно жвачка, и синеют под слишком высокой температурой. Сердце стучит в висках, а бабочек в ярко желтых переливах становится невыносимо много. Парень отлипает от стены и жмурится, когда Юнги остервенело сдирает майку, а за ней — последнее сознание. Смотреть в глаза напротив в данный момент сплошное наказание, а слышать, как звякает ширинка — сродни небесному благословению. Причем для обоих. Чима еле держит голову, часто дышит и желает уже опуститься на колени, предавая душу, хочет дарить себя любимому дьяволу совсем без остатка. Этот дьявол тоже сплошное разочарование, теряет голову, как мальчишка, искушается на пухлые губы, дает себя растормошить горячему языку и продает все царство мертвых, когда до перепонок доходят сладкие причмокивания. Чимин сосет умело и глубоко, и теперь ему априори не продается, а задаром дарится все богатство бездушного бога. Пламя кромсает внутренности, возбуждением рвет низ живота, накаляя нервы и желание. Чимин совсем расходится, встает с колен и толкает свое бедствие кулачками в грудь, прямо на пол, а потом совсем с ума сходит: елозит задницей, щипает темные бусины сосков и стонет. Юнги думает, что дальше нет смысла жить, потому что да что еще в мире может быть лучше этого вида. Юнги вертит падшего ангела в руках, словно тот тряпичная кукла. Он не держится, вскакивает и с силой прикладывает разгоряченного брюнета к стене, который пальцами скребет, загоняя кусочки обоев и штукатурки под ногти, но будто не чувствует боли. Зубы смыкаются на его шее, а джинсы Юнги стягивает слишком быстро, даже для того, кто так низко пал. Чима на ногах не стоит, почти падает, весь состоит из стыда и возбуждения, готовый продаться за просто так, чувствует, как героин отпускает, когда подушечки пальцев проникают в него чуть грубее, чем нужно. — Двигайся, — шепчет Шуга в знакомой манере. И Чимин двигается, напрягается весь, когда насаживается до основания, закатывает глаза и просит заполнить его совсем до горлышка. Юнги наблюдает за тем, как пальцы растягивают, пропадают в бренном теле и наполняют комнату одним дыханием. Он и за это мир бы отдал, но Чима шепчет молитвенно, стонет куда-то, размазывает подводку до краев, и приглашение больше не требуется. Клыками кожу рвать можно, если внутри так туго, узко и горячо. Шуга растекается раскаленным сахаром, царапает задницу в попытках натянуть поглубже, хотя и так полностью в нем. Чим сидит верхом, король своего царства, управляет и наслаждается, двигается резко, до шлепков, насаживается, словно в последний раз. Воздух раза в два тяжелее, потому что Юнги закрывает глаза и тоже стонет, поддается, принимает поражение без боя и обещает верно служить. Ускорять темп никому не хочется, но разрядка нужна уже срочно, поэтому пальцы до синяков впиваются в ягодицы, тянут на себя быстрее. Попутно Шуга натыкается на сладкие губы напротив и беспощадно впивается. Брюнет теряется в ощущениях, плавится под нажимом и позволяет забрать весь воздух из легких, если Юнги не перестанет двигать ладонью на его члене. Чима капает на пол сгоревшей свечкой, накрывается послеоргазменной негой и тяжелым дыханием. Он просит еще дозу и не важно чего: героина или Юнги.

***

ЧимЧим танцует в середине комнаты под аккомпанемент тишины, чувствует, как натягиваются вены от недавней дозы и не хочет возвращаться в мир. Юнги не спеша курит в открытое окно, встречая их собственный рассвет, а после долго наблюдает за единственной слабостью, что крутит задницей и шприцом в зажатых пальцах.