Шрамы

Она ещё помнила… Слишком хорошо помнила, каким он был тогда. И хотя прошло где-то около двух лет, тот день всплыл в её памяти с той ослепляющей ясностью, словно это было только вчера. Был знойный летний полдень. Стоявшее в зените солнце нещадно раскаляло и плавило застывшую, без единого дуновения ветерка, громаду воздуха, что душным покрывалом окутало весь видимый мир. Они с горем пополам спасались от зноя в тени лесной чащи, вблизи небольшого озера, откуда чуть ли не целый день не вылезали, лениво плескаясь в едва прохладной воде. Её товарищам было хорошо — они могли спокойно щеголять обнаженным торсом. Йоне же, единственной девушке, приходилось сидеть полностью одетой и оставалось только вяло обмахиваться веером, что сделал для неё Юн. Обмахиваться, создавая иллюзию ветра, и, не отрываясь, смотреть на… Хака. Он только что вышел из воды и ещё не просох: брызги воды алмазами сверкали в его чёрных, как вороново крыло, волосах, испаряющимися струйками стекали по чуть смуглой шеи и рельефной груди… Три багряные, вздувшиеся полосы наискосок пересекали её, и она чувствует их рубцами на своём сердце. Но тогда она не сосредоточилась на этом, разглядывая Хака в целом, словно впервые увидев его, вся обратившись в созерцание, глубоко внутри сморенного жарой сознания, удивляясь этому своему чересчур пристальному и даже нескромному взгляду. В конце концов, Хак замечает это и говорит ей что-то в своей обычной манере, игриво-колкое. Несомненно, он ожидал, что принцесса рассердится и огрызнётся, но вместо этого, она произносит задумчиво: — Хак, а ты… красивый. Возможно, ей показалось, но он вроде бы смутился, а потом проверял, не перегрелась ли она, касаясь лба. Может быть… так оно и было. А потом всё завертелось и устремилось неистовым потоком событий, грозных и важных. Она полностью отдалась во власть своей беспокойной судьбы, что грозила сжечь её дотла. И тех, кто рядом с ней тоже: Юна, Драконов, новоприобретенных друзей и… Хака. Особенно его. Нынешний он существенно отличается от того, двухлетней давности. Наиболее полно Йона это поняла, когда вновь увидела его почти обнаженным. Хак… красив… Был. Сейчас же он — из-за неё! — изуродован. Ожоги, рубцы, порезы скорбной летописью её слабости, её эгоизма покрывали его тело. А Хак, он… словно ничего этого не замечал, не замечал её очевидной перед ним вины. И продолжал быть рядом… несмотря ни на что. И вот, после очередной битвы, она находит его окровавленного, полураздетого, невозмутимо занимающимся лечением собственных ран. Он всегда так — всегда стремился убраться в такие моменты куда подальше, чтобы… она ничего не видела. Но не на этот раз… Йона приносит бадью с водой и ветошью — она хочет помочь ему смыть кровь. Он хмурится, но соглашается и добавляет, что у него только пара царапин. Она бледно улыбается и начинает смывать кровавые грязь и пот с его заметно напрягшейся спины. — Холодная? — Нет, — хрипло отзывается он, но его мышцы заметно подрагивают под её невесомыми движениями. Его спина. Сильная и широкая, что всегда уберегала и защищала. Спина, которую уже много раз пронзали стрелы, рубили, резали и жгли. Ветошь вываливается из её рук, но она торопливо берёт её опять и смаргивает слёзы. Взгляд её невольно обращается на тот первый шрам, что звездой белел на его плече. Подавшись сиюминутному желанию, она касается его губами. Хак рвано выдыхает. — Что… Что ты делаешь? — Хак, я здесь… всё. Повернись, пожалуйста. — Я… дальше, как бы и сам могу. — Позволь мне сделать это. Возможно, в её голосе было что-то такое, что заставляет его подчиниться. Хак, обернувшись, внимательно и обеспокоенно вглядывается в её лицо. — Ты что… плачешь? — А? — Неужто всё выглядит настолько ужасно? — с чуть горьковатой усмешкой спрашивает он. — Поэтому… я бы не хотел, чтобы ты всё это видела… — Нет! — она мотает головой. — Вовсе нет! Наоборот. Я хочу видеть всё. Хак завороженно следит за её движениями. И кажется даже боится вздохнуть. — Прости меня, Хак! — За что? — Он приподнимает одну бровь, словно действительно не понимая. — За всё… это. За то, что использую тебя… За то, что тело твоё так истерзано… — Брось! - Он морщится. — Я воин и для меня это нормально. А вот это, — Хак вдруг легонько касается застарелого пореза, что красуется на нежной щеке принцессы, — не нормально. И это моя вина. — Это последствия моих решений. — Ага, значит твои и мои раны, раны драконов и Юна — всё это твоя вина? Не слишком ли много ты на себя берёшь, а, принцесса? Я пошёл за тобой по собственному желанию. И… нисколько не жалею об этом. Принцесса часто-часто моргает, стремясь остановить набегающие слёзы. Что бы там он ни говорил… менее виноватой она себя не чувствовала. И эта вина неизбывная, неоплаченная, будет довлеть над ней до самого конца. Хак тяжело вздыхает и молча прижимает поникшую принцессу к груди. Она ахает, всхлипывает и затихает. Слушает, как учащенно начинает биться его сердце, и чувствует, как начинает вторить ему её собственное. Это было то, что она, захваченная судьбой, давно избегала. То, чему боялась поверить. То, что она впервые почувствовала два года назад, когда сказала Хаку, что он красив… Неискупимая вина? Но можно ли её хотя бы отчасти искупить? Можно ли… Йона целует шрамы на его груди. Он резко отодвигает её от себя… — Хак, прошу тебя… Не прогоняй меня… Позволь мне быть рядом. Но… если я ненавистна и противна тебе… Так и скажи. И я уйду. Хак выглядит ошеломленным. Он смотрит в её лицо… и не верит. Вернее, боится поверить. А она плачет и краснеет, она робко тянется к его лицу. С его губ срывается тяжелый, отрывистый вздох, и он склоняется к ней… В эту ночь, спаянные общей виной, они наконец… стали единым целым.