We are all to blame

Небо очередную неделю сохраняло холодный нейтралитет между погодными фронтами, затягивая серым светом серые улицы и здания. Почему города окрашивают в серый? Его не разбавляют ни дома из красного кирпича, ни рекламные клоунские вывески, ни разноцветные после набегов уличных художников заборы, ползущие, как щупальца морской звезды, к окраинам, ни зелень, мокрая и холодная, ни яркие машины. Просто все цвета смешиваются в серый, и эта серая солянка из хрупкого асфальта и бетонных кубиков продолжает жить и расти под зимними белыми снегопадами, весенними голубыми паводками, летними зелеными суховеями и осенними золотыми дождями. Появляются загадочные романтичные переулки, рушатся домики и взлетают в небеса небоскребы — смотришь на их верхние этажи, кажется, что небо течет вопреки силе притяжения, а верхние этажи сейчас обрушатся, словно карточные, вывески в арендованных помещениях сменяются другими; города никогда не спят, даже самые маленькие, что мешает играть мафии; города — большие муравейники, в которых поставлены конвейеры муравьев, приносящих еду, охраняющих королеву, помогающих строить новые слоты для запасов. Разве в таком месте можно начать жизнь сначала? *** Они и правда пытались жить полной жизнью, но их неоправданно тянул вниз страх, с которым они оба боролись по-своему. Стас осилил себя и вернулся к прежней новой жизни, что была после ВИЧ и до диагноза Игоря. По утрам он исчезал на пробежках, возвращался с архивом новых фотографий каких-то мелочей — маленьких трещинок на стенах, многочисленных надписей в подъездах, прожилок облаков на небе. Дома тратил час на готовку и уборку, к тому времени просыпался Игорь. Дальше все смешивалось — работа в студии над текстами, обсуждение новых идей, работа в центре ВИЧ-зараженных, прогулка. Игорь не мог пересилить свой страх, потому что он смешивался с обидой. Он вставал в десять, много времени проводил с пачкой чипсов за компьютером, что-то неосознанно делал до самого вечера, потом силясь вспомнить хоть что-нибудь. — Теперь я понимаю, что жизнь способна на все, лишь бы удивить своих детей, — Игорь вертел в руках «Зеленую Милю» Стивена Кинга, с которой не расставался уже вторую ночь. — Мы ставим цели, а она нас обламывает. Мы начинаем расти, а она закапывает нас по пояс. Я слышал, жизнь должна быть немного справедливее. — Жизнь тебе ничего не должна, ты сам у себя в долгу, — нелестно ответил Стас, хмурясь и разглядывая новую татуировку на запястье — небольшую красную ленточку, согнутую в петлю, символ СПИДа во всем мире. — Условились же — у каждого своя мораль, помнишь? — отмахнулся Лавров, шаря рукой по постели в поисках оставленной пачки с печеньем — замена сигаретам. — Хоть умирать при своем мнении можно, и на том спасибо. — Ты надоел. Правильный какой, взял умную книгу в руки, сразу же академиком стал, — прорычал Стас, скрываясь под одеялом и продолжая поиски смысла жизни в полной темноте. — Не надейся, твоему самодовольному лицу умный вид не подойдет. — На себя посмотри, воспитанница кулинарных туториалов в Интернете и психологических тренингов, цитатами из психологической зашкварной литературы разговариваешь, — не сдержался Игорь. И после этих слов уже сложно было что-то остановить. — Я тебя сейчас ударю, — грозно сообщил Стас, не совершая никаких движений, что совершенно шло вразрез его словам. — Смотри: заразишься еще, — вдруг зло усмехнулся Игорь, и глаза его вспыхнули медным огнем. — Чем я еще могу от тебя заразиться, идиот? На сколько я знаю, аутизм через кровь не передается, это наследственное, — а Стас словно уже дежурно отвечал на реплики Лаврова, лишь бы не оставаться в стороне. — Это твой синдром Дауна наследственный, придурок, — Игорь уже менее агрессивно реагировал на что-либо, между словами успевал занимать рот печеньем. — Ни то, ни другое заболевание не являются наследственным, ты, гений генетики и биологии, — Конченков по-прежнему лежал, словно труп, жизнь в нем выдавали лишь голос и вздымающаяся во время дыхания грудь. — И ты уже реши, кто я для тебя — даун, аутист или придурок. Не забывай, что по паспорту — Станислав. — Ты даже по паспорту даун и придурок, — вздохнул Игорь. Стас промолчал, лишь перевернулся на другой бок, подминая под себя край одеяла Игоря. Лавров положил руку на голову Стас и провел пальцами от макушки до уха, вырывая у Конченкова непроизвольный вздох и серию вздрагиваний от холодных прикосновений Игоря. — Знаешь, мы стали слишком жестокими и циничными в последнее время, особенно когда приехали в Питер, — сказал Стас, и Игорь вытянул руку, положив ее на подушку рядом со Стасом. — Смотри не замерзни на вершине своих моральных принципов, — усмехнулся Лавров, откладывая на прикроватную тумбочку книгу и принимаясь за начатую пачку печенья с тройным усердием. — Хотя, знаешь, ты совершенно прав. Может, эта история должна получить гораздо большую огласку, нежели тайна двоих людей, может, если они разделят эту боль не пополам, а в компании, то им станет легче, но они держались при своих мыслях и не делились ими, закрываясь друг от друга; может, если они смогут пережить свою обиду на фортуну, то они смогут объединиться и идти дальше. Стас пытался идти вперед, но вниз его тянул Игорь, и за всем стоял один тяготивший факт. В идеале, конечно, если исключить еще десяток сотен тысяч причин, если не сваливать все проблемы на банальное невезение — а Стас ссылался именно на этот фактор, то это не Стас, узнавший о своем заболевании раньше, заразил Игоря; это Игорь, который, как оказалось, жил с ВИЧ уже три года, заразил Стаса — и они вместе пытались вспомнить, случались ли какие-то касания свежими ранами, может, они занимались сексом с одной девушкой, все может быть и могло быть в их прошлом — всей дичи не припомнить. Это тяготило Игоря, и уже Стас поддерживал его, иногда не забывая благодарить какие-то высшие силы, заставившие Игоря пойти и узнать о своем диагнозе. Пусть даже такой, весьма дорогой ценой — ценой целой жизни. — Пошли гулять? — спросил Стас, хотя в его голосе слышалась отчаянная просьба. — Ну хотя бы в этот маленький парк недалеко от отеля. Все равно ты не усидишь долго в Питере дома. — Смысла выходить на улицу нет никакого, там холодно, — фыркнул Игорь. — Смысла нет ни в чем в нашей жизни, так что пошли, — Конченков швырнул в угол комнаты диванную подушку и одной рукой стащил с Игоря одеяло, отпиравшегося и рычавшего от недовольства. — Смысла нет и в лежании на кровати. Поднимайся и пошли. Если не можешь найти смысл в жизни, то придумай его, например, идем ради лысых африканских пингвинов, им как раз нужна помощь. — Ты, — прошептал Игорь, приподнимаясь на кровати на локтях. — Что? — не разобрал Конченков, сощурившись. Ему показалось, что Игорь сказал еще после слова, что ему удалось разобрать. — Ты не против немного побыть моим смыслом жизни? — Лавров протянул Стасу руку, и тот взял ее в обе ладони, мягко улыбаясь и кивая. — Отлично, — Игорь окончательно сел на кровати, зябко пожимая плечами. — Тогда собирайся. У нас еще неделя до отлета в Нью-Йорк, так что можем нагулять хоть немного вдохновения, если получится. *** Согласитесь, сложно сидеть и осознавать, что отношение к жизни должно быть трепетным и заботливым, чтобы дожить хотя бы до пятидесяти. Стас уже не знал, куда себя деть от волнения и от страха невозможности предсказать, что с ним случится. — Это снова она тебе звонила? — когда Стас зашел в комнату, Игорь сушил волосы уже влажным отельным полотенцем, стоя у телевизора в уже расстегнутой пижамной рубашке. Игорь хмурится, опуская голову, когда видит медленный кивок Стаса. Лавров совершенно не одобряет того, что Стас иногда отвечает на звонки Дианы, но Игорь совершенно не понимает Конченкова — парень просто жаждет помочь таким же, как он, не разделяя людей, заразившихся ВИЧ, по половому признаку и по личному отношению. Ну и пусть, что у него тоже есть причины ненавидеть ее — она же не заслужила такого отношения от Игоря, который был и без этого слишком резок с ней. — Она просила поговорить, Игорь, — Стас сел на чемодан и протянул мобильный Лаврову, который в замешательстве мял в руках полотенце. Они все уже не дети, Игорь прошел пункт «смирения с неизбежным», а Стас — перерос. Им приходилось поддерживать друг друга — а кто бы поступил иначе? — Я не могу говорить с ней после стольких лет лжи, — Лавров сглотнул, ведь его душила обида — совсем не детская. — Она заразила меня, я заразил тебя. Я бы простил ее, если бы она мне сразу сказала, может, даже чуть позже, но не после трех лет жизни в браке и не после невинной жертвы, то есть тебя, — Игорь выронил что-то, присел на корточки, чтобы поднять, но так и остался сидеть. — Это у нее ВИЧ уже пять лет, а не у меня, это она говорила мне, что ты во всем виноват, это она оказалась звеном, которое испортило две жизни. Мне не о чем с ней разговаривать. Она говорила, что сначала не знала, потом боялась сказать, а я в тот момент вспоминал, как руками в свежих мозолях от гитары я зажимал твою рану после той драки, — Игорь дрожал, закрывая лицо руками. — Я не могу простить, потому что за ее равнодушие поплатились мы все, — Игорь швырнул в сторону пульт от кондиционера, который все время держал в руке. — Игорь, — позвал Стас, опуская вытянутую с мобильником руку, — успокойся. Я понимаю тебя, но она тоже человек. Лавров трясся от того, что в нем оставалось что-то невысказанное, и Стас не подходил к нему не из равнодушия, а потому что учил его справляться с негативными эмоциями — они оба уже смирились с мыслью, что рано или поздно один из них останется без поддержки другого. — Игорь, — повторил Стас. — Что «Игорь», что? — вскипел Лавров, поднимаясь на ноги. — Ты хочешь, чтобы я простил убийцу своего будущего, убийцу твоего будущего, конченного лгуна, который знал, что я все должен буду простить — а сейчас мое сердце разбито, а я даже не могу позволить кому-то собрать осколки, потому что моя кровь — биологически опасная жидкость, и за все это я должен прощать? — Игорь носился по номеру, не зная, куда деть свой гнев. — Я тоже умею играть ребенка, который не знает о последствиях молчания, знаешь, Стас? — Игорь, — чертыхнулся наконец спокойный Конченков. — Она на громкой связи. И вся вот эта твоя желчь, которой ты ходишь и демонстративно плюешься — от неумения слушать. Возьми телефон и скажи ей. Ты же хочешь все выслушать, да, Диан? Сиплое заплаканное «да» прорезало секундную тишину комнаты, Игорь, исказивший лицом в гримасу отвращения, выхватил телефон из рук Стаса, добравшись до него парой широких шагов, и ушел в другую комнату. Вместе с первым снегом, который замел все уголки мира, пришел новый период, который ознаменовал начало прекрасной эпохи, начало новой жизни; вместе с тем пришли новые испытания, только пройдя которые можно было бы ступить на порог новых начинаний. Игорь успешно справлялся с этим, хотя преодоление предательства вовсе не было самым легким испытанием. *** Рейс в Нью-Йорк был одним из перевалочных пунктов до Майами, и Стас с Игорем недолго сидели на чемоданах в ожидании перелета. Погода была летная, Питерское небо, которое редко открывалось с самого утра ясным и голубоватым, сегодня даже искрило солнечными лучами, отражаясь голубыми пятнами в окнах. — Ты думаешь, мои потрясающие знания английского и правда помогут нам? — Стас уже листал англоязычный разговорник, в котором были собраны самые необходимые фразы для тех, кто в английском понимал чуть больше, чем ничего. — Мы обязательно найдем в таком большом городе, как Нью-Йорк того, кто нам поможет. Самое страшное мы уже прошли — получили визы. Думаю, с такой мелочью мы справимся. И не переживай. — Я никогда не летал, — Лавров мотнул головой, а Стас прижал его к себе, чтобы Игорь перестал дрожать и наконец понял, что рядом с ним всегда есть человек, способный поддержать его. — Это странное чувство, словно именно мой самолет упадет, а не чей-то другой. Я опять боюсь незнакомых чувств. — Думаю, если сейчас нельзя хоть немного выпить не только по состоянию здоровья, но и просто потому, что тебя вышвырнут из самолета за нарушение правил, так что ищи альтернативы алкоголю. У меня есть маска для сна и бальзам «Звездочка» — помогает от укачивания. И не волнуйся так, — Стас протянул Игорю небольшую сумку, где лежала всякая мелочь в дорогу. — Спасибо, что заботишься обо мне, когда другие совершенно забывают обо мне, — тихо вздохнул Игорь, открывая сумку и с шуршанием перебирая содержимое. — Обещай мне, что мы напьемся, как только прилетим в Нью-Йорк. Стас улыбнулся и покачал головой. Им предстояла долгая дорога — из одного дома в другой, из одного города в другой, из одной страны в другую, из одного мира в другой. Они договорились провести этот путь вместе, рука к руке, обещая взаимную поддержку; и даже если они теперь не друзья, а что-то трепетное, нежное, большее по сравнению с тем, что было месяцев шесть назад, то сейчас и Стас, и Игорь, взявшись за руки и переплетая пальцы, могли сказать, что они теперь — команда. Их жизнь находится в их руках, и в один момент они сошлись в одной точке — благодаря отзывчивости и настоящей дружбе; хватит жалости и неискренности, мы все виноваты.