соцветие

Изо дня в день Чондэ прячется в коридорах больницы, не брезгуя появляться в морге и пить отвратительный переслащенный кофе из автомата рядом с открытыми холодильниками. Он хочет потеряться в пустынных холлах или запереться в давно пустующей палате с облезшими стенами. Он хочет ото всех скрыться лишь по той простой причине, что он — врач. Еще точнее — хирург, от которого слабохарактерный персонал что-то хочет, ведь «я не уверен с диагнозом, помогите» или «куда отнести?» и не волнует, что это близко не по его части. Некоторые вопросы его так шокируют, что он готов писать бумагу на этих необразованных юных «врачей». Если быть точным, Чондэ прячется не от персонала, совсем нет. За ним буквально по пятам следует вандал его души и личный дьявол в одном лице. Он появляется в любое время, делает, что сам захочет. Только Ким терпит и ощущает его присутствие физически, ненавидя всей душой. — Если он умрет, то это ты его убил. Если нет, то не твоя заслуга, — каждый раз глумливый шепот раздается над ухом, когда Чондэ опускает лезвие внутрь человеческого тела. — Доктор Ким, все в порядке? У вас руки трясутся. Чондэ в ответ рычит «в порядке» и через пару часов заканчивает операцию. Сваливается на пол у двери в операционную, ему до невозможности хреново и почти тошнит. Операция несложная, прошла без осложнений, но ноги его не держат. Каждую секунду он чувствовал спиной взгляд едких желтоватых глаз и беззвучную ухмылочку, которая звенела у него в ушах. Ким ждал, он был готов, но больше он не вмешивался. Перед тем как закрыть лицо руками, Чондэ смотрит в глаза своему дьяволу, стоящему возле одинокой раковины, вокруг которой столпился персонал. Он так радостно улыбается, что Чондэ разрывает от нахлынувших чувств. Сложно быть человеком, который никогда не может сдержать улыбку, даже перед самым ненавистным лицом. Какой бы глупой и отвратительной ситуация не была. Чондэ хочет, но он устал. — Доктор Ким? — его плеча мягко касаются, чужая макушка закрывает свет, а голос тихий и почти шепчущий. Чондэ невольно вздрагивает, мысленно бьется головой об стену и убирает руки от лица, видя перед собой своего интерна. Смотрит какое-то время на висящий бейджик на шее и с тихим «мм?» поднимает глаза. — С вами точно все в порядке? Вам плохо? — да, ему плохо. — Все хорошо, Минсок, — Чондэ трет ладонями лицо и прикрывает глаза. Все отвратительно, потому что дьявол все еще смотрит, но уже не улыбается. Будет хуже. — Точно? — в голосе интерна сомнение, он еще не до конца понимает, правильно ли он поступает, влезая в чужую личную жизнь. — Ты со всеми пациентами разобрался, которых я дал тебе утром? — Чондэ по глазам, виновато опущенным в пол, понимает, что нет, если вообще начал. Намек «идти работать и не лезть» понят правильно, Минсок еще раз споласкивает руки и бежит в ординаторскую. Хирург устало оглядывается по сторонам и поворачивает голову к своему дьяволу, который когда-то, в холодном ноябре, представился «просто Бэкхеном», сверкая желтоватыми глазами в темноте и кружась по промерзшему тротуару. Чондэ бы никогда не поверил, что этот светлый человек будет губить его жизнь и вытягивать душу. — Почему ты вечно лезешь под руку, когда я на операции? — тихо спрашивает Чондэ, смотря на демона исподлобья. Ему неприятно наблюдать, как на его губах расцветает широкая улыбка. Красивая дьявольская улыбка. — Это весело, — Бэкхен поднимает глаза к потолку, явно вспоминая что-то забавное для себя. — Ты такой дерганный становишься. Тебя порой становится жалко, — демон веселится, ему явно приятно все это вспоминать, а вот врач прикусывает губу. Ужасно. — Ненавижу тебя. — Скажи это еще раз, — Бэкхен почти скулит от наслаждения и чуть не давится слюной, скатываясь на пол по стеночке. — Ты отвратителен, — Чондэ кривится и поднимается, подходя к мойке, чтобы наконец вымыть руки после операции. Демон сидит рядышком и смотрит снизу вверх, улыбаясь слишком невинно и ослепительно. Хирург пытается на него не смотреть, только в свое отражение в зеркале напротив. Демона особо не волнует, он поднимается и тут же льнет к нему сзади, прижимая того бедрами к раковине. Чондэ старается закрыть поскорее кран, но крутит совсем в другую сторону, увеличивая напор. Бэкхен смеется где-то над ухом, держит руки у него на плечах, мягко массируя, и смотрит чужому отражению в глаза. — А ты? — совсем тихонько на ушко, до неприличия томно, почти приятно, но у Чондэ в груди все клокочет. Он резко разворачивается, хватает Бэкхена за плечи и прижимает к противоположной стене, смотря ему в глаза почти свирепо. — Да что же ты такое, черт тебя возьми? — неуверенность в глазах демона сменяется восторгом, он сбрасывает с себя чужие руки и толкает Чондэ обратно, сжимая пальцы на его горле и очень больно припечатывая того к стене. Бэкхен — не человек, он во много раз сильнее и, если захочет, сломает его пополам. — Как ты относишься к смене позиций? — шепчет ему в щеку, сверкая мальчишечьим восторгом в глазах, сжимает его запястье до синяков и продолжает держать за шею до красных пятен. — Ты такой хрупкий, — ведёт носом по оголенному плечу. Чондэ дергается сначала неуверенно, а потом со всей силы в сторону. Бэкхен поддается и отпускает, не скрывая довольной улыбки. Ким быстро скрывается за углом, срывая шапочку и закрывая ею лицо. Сколько позора. Запястье продолжает болеть, на шее и правда пятна вышли. Весь оставшийся день он сидит в своем кабинете и разбирает бумаги, накопленные за последние полмесяца. Демон пока пропадает, и Чондэ этому невероятно рад. Отчасти. Никуда не пропадают интерны и другой персонал, которым от него постоянно что-то нужно, и все, как один, смотрят на его шею. Ким не стесняется глумливых вопросов про засосы, отвечая «да, конечно» и «разве похоже?», просит шарф. Его выручает все тот же пристыженный Минсок, протягивая свой черный шейный платок. Интерн помогает красиво завязать его и заправить под воротник рубашки с тихим «вам идет». Чондэ успокаивается, пропускает шутки про свою бурную личную жизнь мимо ушей, глотает более едкие колкости и идет с коллегами на обед. В большинстве случаев он не сдерживается и очень метко отвечает, из-за чего за столом на некоторое время царит молчание. Потом Ким с довольным лицом говорит «ты обиделся? это же шутка», а на лицах врачей появляются сконфуженные улыбки. Да, переборщили. Обед еще не успевает закончиться, а Чондэ хватает кошелек, бросает короткое ядовитое «приятного аппетита» и спешит удалиться в свой кабинет. Его провожают недоуменными взглядами и тут же принимаются обсуждать, больше не прикасаясь к еде, потому что последнее пожелание прозвучало настоящим проклятием. — Он странный стал. — Может что-то случилось? — Это точно засосы? — Конечно. Думаешь, его душили? — Бред. Все проще. Чондэ поправляет платок на шее, который ему не нравится до ужаса, и прикладывается губами к чашке с чаем, смотря Бэкхену в глаза. Демон, как обычно, невероятно весел, стоит возле стены и приветливо машет ручкой. Едва он делает шаг в его сторону, как Ким срывается с места, так особо и не притронувшись к еде. Бумаг на его столе заметно прибавилось, и Чондэ едва ли с радостью садится за работу. Он находит среди документов явно подкинутые наглыми ленивыми интернами выданные им же дела о пациентах. Ким вздыхает, представляя, что сделает с ними позже, и падает в кресло. Посматривает на свое прихотливое, оттого и умирающее, красное каланхоэ, собирает опавшие на стол цветки в ладонь и кидает на корни. «Вы не ухаживаете за бедным растением, потому оно у вас и дохнет!» — всегда возмущалась техничка, которая сама его и поливала, и листья протирала, и засохшие цветки выкидывала. Чондэ засыхает вместе с ним и из-за этого питает к нему особую любовь, хоть и завидует: «за тобой ухаживают, парень, что тебе еще надо?» — Ура, я тебя нашел, — в кабинет влетает рыжий дьявол со стороны окна, рука Чондэ дергается, на стол опадают еще несколько цветков. По плечам хирурга мягко скользят холодные руки, а потом Бэкхен садится на стол перед ним, прямо на бумаги, поставив ноги по сторонам от него на кресло. — Я работаю. — Не волнует. Кресло немного скрипит, когда Чондэ откидывается на спинку, смотря демону в глаза. В кабинете очень тихо, за окном собирается дождь, на чужих губах приятно-неприятная улыбка. Бэкхен ногами притягивает кресло ближе к столу, почти задвигая, и наклоняется ближе, касаясь платка на шее. Пальцы играются с послушной тканью, которая легко развязывалась и щекотала кожу. Платок скользит Киму в руки, пока его заставляют приподнять голову, удерживая за подбородок. — Я слышал, у тебя бурная личная жизнь, — смеется Бэкхен, касаясь бордовых пятен холодными пальцами. Чондэ дергается, бьет по рукам. Демон хмурится и вновь тянется к шее, хватая под челюстью. Еще одна попытка освободиться проваливается: Бэкхен сжимает пальцы и заставляет отклонить голову в сторону, надавливая большим пальцем на челюсть. У Бэкхена глаза потемневшие и страшные, а Чондэ жить хочет. — Доктор Ким? — тихий стук в дверь. Демон успокаивается почти тут же и откидывается на руки за спиной. Врач хрипит, прокашливается, натягивает на шею воротник: завязать платок он не успеет. — Ответь. — Заходи. — Доктор Ким, я закончил, — в кабинет заходит Минсок, улыбается и машет медкартами. — А почему вы платок сняли? Чондэ поднимает глаза на Бэкхена и кладет черный платок на стол, как раз на осыпавшиеся цветки. — Я слишком туго его затянул, когда поправлял, — врач вздыхает, натягивает воротник на шею и смотрит на каланхоэ, лишь бы не на обнаглевшего демона и незадачливого интерна. — Сам завязать не могу. — А, я могу еще раз, — Минсок делает несколько шагов вперед, не видя, как демон закидывает голову назад и смотрит на него в упор. Глаза страшные и темные. Парень передергивает плечами от неприятного ощущения и протягивает врачу в руки карту. Пока Минсок оборачивал платок вокруг его шеи, Чондэ смотрел на Бэкхена. У него опять голова откинута назад и повернута чуть набок. Глаза мутные, едва ли прежние желтые. Когда интерн уходит с новым поручением, хирург решается заняться своим цветком, делать больше нечего. Бесполезно просить демона встать. Демон не в духе /не очень смешная шутка, Чондэ/. — Выглядишь так, как будто ревнуешь. — Если бы я ревновал, я бы уже давно из него вырвал хребет. Чондэ не спорит. — Я только хочу видеть следы на твоей шее, оставленные мной.

***

Чондэ пьет противный кофе, снова прячется в коридорах. Он уже сходил домой за сменной одеждой, ждет, когда пробьет комендантский час и начнется его ночная смена. Интерны бегают по палатам, ищут его, чтобы отпроситься с дежурства после той выходки с документами, а его не волнует, он гуляет по темным коридорам, в которых уже погасили свет, и пьет противный кофе. Красота. У хирурга мысль о том, что он давно не бывал в морге. В морге привычно холодно, свет почти везде погашен. Горит лампа над заваленным столом. Самого патологоанатома не было на месте. Чондэ выкидывает стаканчик в мусорное ведро под столом и садится в кресло, точно такое же, как и у него в кабинете. — Сехун! — Твои крики мертвых разбудят, — шипят откуда-то за холодильниками. — Тебе зато скучно не будет. Сехун показывается на свету и сгоняет хирурга со своего места, после где-то добывает ему стул. Поговорить им все же не удается: санитары ввозят в помещение две накрытые тканью каталки, говорят, что вроде есть еще, и удаляются. Патологоанатом умоляет Чондэ отпустить его в уборную и немножечко последить за телами, вдруг все же кто живой, пугаться нечего. Хирург вздыхает и отправляет Сехуна на все четыре стороны. Минуты две все тихо, новых каталок нет, никто не приходит. Чондэ думает, что, возможно, нужна его помощь, как хирурга, но не спешит покидать морг. Ему тут спокойно. Чондэ сам по себе самый спокойный человек. До появления Бэкхена. И покашливания под тонкой тканью. Чондэ — врач, и не такие случаи бывали, но, черт возьми, что делать? — Эй, вы живы? — очень глупый вопрос. Чондэ поднимается с места и идет к каталкам, оставленным прямо напротив дверей. Из освещения только настольная лампа, где включить большой свет он не знает. Также он не может оставить человека без помощи. — Эй? — хирург надеется, что, либо сейчас придет Сехун, либо кто-то да отзовется. Чондэ с полминуты стоит возле каталки и сжимает в пальцах край тонкой материи, вглядывается туда, где должно быть лицо. Если бы не полная неподвижность и отсутствие признаков дыхания, хирург давно бы сорвал эту тряпку. Ждать хоть кого-нибудь становится невыносимо. Ким дергает ткань на себя и морщится от увиденного. Почти полностью стерто лицо, нет кожи, носа не видно. Этот человек не может быть живым: на черепе продолжительная трещина с толщиною в полсантиметра, как будто голову раздавили. Строить догадки — не работа Чондэ, поэтому он нагибается, чтобы поднять ткань, и мысленно желает удачи Сехуну. Когда хирург выпрямляется, он видит приподнявшегося на локтях безликого мертвеца. — Вы живы? — страх клокочет в горле, но Чондэ — врач, он должен быть объективным и не верить в чушь про живых мертвецов. Потому что его руки потянулись к краю каталки, чтобы опрокинуть ее и убежать. — Лежите, я позову помощь. — По мне видно? — безликий не говорит, а бурлит беззубым красным ртом, слишком резво свешивая ноги с каталки и хватая сломанными пальцами Чондэ за руку. Такой паники Ким не испытывал никогда. Мертвец перегородил выход каталками и загнал его в самый конец зала, вокруг лишь одни холодильники. Спрятаться некуда, защититься нечем, потому что нет вообще ничего. В холодильники он не полезет. И если бы мертвец по классике жанра ходил медленно и едва волочил ноги, все было бы проще некуда. Этот был живее самого Чондэ. И жаль, что это не сон. Стоит прощаться с жизнью или немножко побороться? Ким не чувствовал никакого подъема сил, ему так все надоело, что он готов прямо сейчас принять смерть, а не пытаться вступить в бой с мертвецом и пробиться к выходу. Толку от этого не будет. Так хоть может умрет быстрее. Чондэ прижимается спиной к стене и скатывается по ней на пол, зарываясь пальцами в волосы. Он сидит с закрытыми глазами и чувствует безликого в метре от себя. Спустя несколько секунд мертвец обрушивается на него сверху, а Чондэ рефлекторно сбрасывает изуродованное тело с себя, отползая в сторону, во все глаза смотрит на бездыханное тело на полу. А потом он слышит громкий смех на высоких тонах, такой заливистый, что режет уши. Ким отнимает руки от головы и переводит взгляд на демона, бьющегося в истерических припадках. — Ты в мертвеца вселился? — шепчет Чондэ и не может до конца поверить в случившееся. У него такое ощущение, что ему пустили кипяток по венам. — А ты поверил? — у Бэкхена слезы выступают на глазах, а сам он смеется на весь морг. — Ты серьезно собрался умирать? — Из-за тебя. — Ах, как приятно-то, — тянет демон и поднимается с пола. Бэкхен подходит к Чондэ, хватает за грудки, дергая вверх, и припечатывает к стене, вжимаясь всем телом. Ким еще не успевает от прежнего шока отойти, как его подвергают новому. Скоро ему понадобится психиатр, где-то на другом конце города, чтобы никто не узнал. — Ты такой трус, Чондэ, — и Бэкхен в восторге. Улыбка широкая, клыкастая, а глаза блестят желтым в темноте и жгут в Чондэ остатки себя. Бэкхен продолжает вжиматься в него, коленом раздвигая ноги, и почти кусает его шею, клыками ее царапая. Ким отворачивается, цедит сквозь зубы «ненавижу тебя» и пытается оттолкнуть демона, упираясь руками тому в плечи. Бэкхен крепко держит его за халат в районе груди и водит носом по ключицам, предварительно сорвав зубами платок. Чондэ не помнит, когда Бэкхен начал вот так вот пользоваться его телом: где-то зажимать, душить, оставлять какие-то пятна и отметины. Бэкхен стал чуть ли не одержим, и любая негативная эмоция Чондэ приводила его в восторг. Демон проникает ему под кожу и травит его собой.

***

Каланхоэ умирает в последнюю среду января. Чондэ приходит на работу в черной рубашке, на дверь приклеивает листок с «стучать два раза, цветы не приносить». Пациенты начинают возмущаться; хирург говорит, что у него траур; главврач жмет плечами: «ну, поймите человека». Бэкхен приносит ему черную герберу, признается, что сам красил /романтик/. Оставляет ее на столе, выдыхает «сожалею» и пропадает на какое-то время. Его ложь очевидна хотя бы из-за того, что он сам и сжег ему корни в ночь со вторника на среду. Ким сделал вид, что поверил. Не стал выкидывать: убрал в коробку и поставил ее на шкаф, чтобы вынести как-нибудь на неделе, в следующий вторник, ближайший выходной. Пустой горшочек стоит там же на столе в окружении чернеющих красных цветков. Через пару дней, когда Чондэ снимает листок с двери и приходит в прежней белой рубашке, к нему стучится Минсок и заходит спиной. Хирург обещается регулярно поливать те белые орхидеи, которые приносит ему интерн, и как-нибудь купить для них оберег от всяких демонов. Время идет, Бэкхен наглеет, Чондэ психует. Каждый день проходят какие-то операции, а в морге хирург больше не появлялся и с Сехуном не разговаривал. Труп пришлось нести обратно самому, и, как оказалось, он был не настолько безобразным, каким показал его демон. Но с Кима хватило. И если бы дело было только в Бэкхене. Когда демон исчезал, хирург все равно особо сильно травился кофе, ругался с начальством и срывался на интернов. Пестрящую гематомами шею он больше не закрывал, из-за чего жаловались пациенты на неприличный внешний вид врача. Чондэ бы тоже пожаловался, но ему было некому. С кем мог поговорить одинокий хирург? Вся его личная жизнь ограничивалась одним вдруг пропавшим Бэкхеном. Есть ли человек несчастнее Чондэ? /забудьте/