соцветие

В главном холле горят всего две лампы, когда привозят пациента с резкими болями в области живота. Начинается подготовка к операции, в то время как часы показывают не больше двух ночи. Чондэ быстро сообщают возможный диагноз и гонят за шапочкой. Такие поздние внезапные операции он буквально ненавидит, как и дежурства, не указанные в смене. Все с самого начала идет не так. Хирург волнуется. Чондэ кричит и взмахивает скальпелем, когда его глаза накрывают холодные ладони. Его тело на секунду прошивает судорогой, пока медсестры хватают его под руки. Ким чувствует дикий страх и озирается по сторонам, замечая размазанные желтые огоньки в темноте. Паническая атака подступает мгновенно, гул в ушах перекрывает все крики персонала. Дезориентированного Чондэ быстро выводят из операционной, к нему самому бегут дежурные врачи, пока он скатывается по стене, закрывая руками голову. Ему на смену бежит задержавшийся главврач, суматоха и паника не утихают еще какое-то время. Пока его коллеги пытались придумать, что с ним делать, Бэкхен сидел рядом и заботливо гладил по голове, перебирая в пальцах волосы. Он прекрасно понимал, что в таком состоянии тот его не замечал, но какая разница, если он был доволен реакцией? Бэкхен чувствовал небывалый прилив нежности, лежа на спинке дивана в ординаторской, на котором спал Чондэ под успокоительным. Его не волновало, что он довел Кима прямо во время операции, что могли пострадать и другие люди. Демон впервые видит хирурга в таком состоянии и чувствует себя крайне счастливым, пальцами мягко касаясь шеи с потускневшими пятнами. Бен нависает над Чондэ, вглядываясь в тонкие венки на веках, когда в ординаторскую входит Минсок. Бэкхен переводит взгляд на интерна, ложась на врача и положив голову тому на грудь, а руки обвиваются вокруг талии, потому что удобно. Минсок мнется возле дивана, ходит, буквально, вокруг да около, действует на нервы. «Зачем ты здесь?» и «уйди по-хорошему» в голове у Бэкхена, пока интерн возится с обувью Чондэ, пытаясь ее снять. Демон зовет парня «жалким неудачником», смахивая рукой белые орхидеи со стола, чтобы тот испугался или хотя бы убрал «это уродство» отсюда. Ким тут же дергается, поднимает голову и начинает озираться, подходя к опрокинутому цветку. Пока интерн возится на полу, борясь с подступающей паникой, Бен ложится обратно на к Чондэ. И ему удобно. Просто идеально. Бэкхену нравится целовать синяки на шее, пока Минсок сидит перед диваном на коленях, вглядываясь в тёмные круги под глазами Чондэ. Ему нравится, что он может трогать его, как захочет, смотреть столько, сколько захочет, делать с ним все, что захочет. А не сидеть рядышком с грустными глазками и кучей «нельзя» в пустой голове. Бэкхен по праву может о себе сказать, что он здесь царь и бог, ведь существ сильнее него в округе не наблюдается. Он себя так и чувствует, потому что он в восторге от своей безграничной власти над Чондэ, особенно, когда тот не сопротивляется. Демона ничего сильно не заботит, вот совсем. Разве что раздражает этот назойливый мальчишка, который постоянно крутится рядом. — Доктор Ким, что же происходит с Вами на самом деле? Как долго? — Минсок задает вопросы вслух, и Бэкхен попросту тихо смеется, мысленно отвечая. Он сам не помнит, как долго /нет, он помнит все, все даты наизусть/, да и что конкретно случилось. Демон поднимается, отходя за спину интерна, разминая ноги. Парень ежится и оглядывается, в который раз убеждаясь, что в ординаторской больше никого. Ему хочется коснуться этого грубого со всеми и уставшего от жизни хирурга, к которому его приставили, почувствовать его и понять, что он за человек. Минсоку сложно с ним, потому что тот начинает по-настоящему замечать его только спустя полгода интернатуры, а говорить совсем невозможно. «Птица не твоего полета, » — обязан сказать каждый, будучи абсолютно правым. Он, между тем, не знает на что надеяться. Когда Бэкхен замечает, что руки интерна так близко к лицу Чондэ, он хватает его за шиворот. Несколько секунд Минсок борется с клокочущей внутри паникой, потому что дышать тяжело, а коснуться чужой кожи даже пальцем он не может — не дотягивается. Демон сжимает ткань в кулаке крепко, тянет на себя. Ким не может обернуться, из-за того что шею слишком сдавило, и ему от этого невероятно страшно.

***

Чондэ чувствует себя совсем потерянным, когда видит Бэкхена, кружащего в воздухе с настенными часами в руках. Он ничего не может понять и просто закрывает глаза. Все хорошо. Ему вспоминается их первая встреча, когда демон так же кружил по замерзшему асфальту, очень красиво и легко. Чондэ тогда ни о чем не думал, дурак, смотрел и стоял на месте, любовался, потому что в стенах больницы просто не было ничего, что можно было бы даже с натяжкой назвать красивым /каланхоэ не хотело распускаться/. Сейчас он лишь жалеет, что не убежал. Неожиданно, память не хочет «вдруг» подбрасывать сцены последнего происшествия, а Ким и не хочет вспоминать, просто лежит себе, отдыхает. В ординаторской работает лишь одна лампа на столе — тень часов в руках Бэкхена то и дело падала ему на глаза. — Давай вставай, видишь, сколько времени? У Чондэ на одну короткую вечность останавливается сердце, а Бэкхен опускается ему на бедра. Ким открывает глаза и не может понять, что происходит. Взгляд упирается в циферблат, который демон учтиво сунул ему в лицо. С трудом хирург определяет время и недовольно смотрит на Бэкхена. Он снова хочет спать, потому что успокоительного на него не пожалели. — Половина шестого. Ты чего снова с ума сходишь? — Я хочу тебе кое-что показать, — Бэкхен заискивающе улыбается и поднимается с Чондэ, протягивая ему руку. Ким хмуро смотрит непонимающим взглядом, закрывает глаза и принимает помощь /как страшно странно это звучит/. Демон выглядит откровенно счастливым, улыбается во все клыки и выкидывает часы в сторону, которые рассыпаются осколками стекла и сломанного механизма. Чондэ ничего не успевает понять, он спит на ходу и все еще не может открыть глаза, когда Бэкхен снимает темно-красную ленту со своей шеи и завязывает ее бантом сбоку поверх синеющих отметин. Хирурга хватают за руку, переплетая пальцы, и ведут в неизвестном ему направлении. Босыми ногами по холодному кафелю неприятно настолько, что он просыпается и мерзнет. Свет в пустых коридорах горит неохотно, выборочно, где придется. Неуютно. Когда Чондэ хочет спросить, куда его ведут, Бэкхен подводит его к дверям морга. Хирург все понимает в тот же момент, не придумывая еще каких-либо вариантов событий. Демон буквально врывается в помещение, крепко держа его ладонь, заполняет собой всю мертвую тишину и ведёт в самый конец рядов с холодильниками. Он кричит «сюрприз!» громко и радостно и срывает зеленую ткань, показывая Киму остывшее тело его ночного пациента, которое оставили на каталке до утра возле ящиков. Чондэ не хочет ничего обдумывать, размышлять над этим, говорить что-либо этому демону. Да, он убил его. Скорее всего, полоснул скальпелем внутри тела, когда ему закрыли глаза. Или просто команда не справилась без него. Чондэ — хирург со стажем, который не всегда спасал жизни, не всегда успевал. В этот раз ощущения, как в первый. И ему так плохо, что его не держат ноги. Нет смысла задаваться вопросами, почему демон это сделал. Он получил удовольствие, это факт. Бэкхен наклоняется к Чондэ и берет на руки, тихо посмеиваясь и вновь ощущая щемящую нежность. Он вслух произносит: «как же я это обожаю», — и утыкается носом в чужую макушку, позже прижимаясь к ней щекой. Да, он играется с ним, но ведь не более, правда? Ах, какая разница. Бэкхен приносит Кима обратно в ординаторскую и оставляет на диване, поправляя бант на шее. Он с минуту летает над ним и любуется, касаясь пальцами шеи, а потом уходит, запнув разбитые часы под стол ради приличия. Бессовестные интерны появляются на работе не раньше десяти, потому что знают, что контролировать их пока некому — Чондэ переносят из ординаторской в отдельную палату. Главврач интересуется у персонала, замечали ли они что-то странное в поведении хирурга, как весь коллектив дружно припомнил все обиды и даже ситуации, когда Ким посмотрел на них как-то не так. Рассказов и историй было столько, что главврач просто махнул рукой и закрылся в своем кабинете. Ничего интересного персонал не поведал. Добросовестно на своем рабочем месте появляется один Минсок, который оставался на дежурстве. Он не хочет вспоминать, что случилось этой ночью, но ему смешно, что даже в таком состоянии хирург остаётся полностью неприступным в самом буквальном смысле. Интерну страшно соваться в ординаторскую, а еще ему становится жутко, когда он видит на чужой шее ленту, которой не было. Минсок совсем уж осторожно подходит к дивану, постоянно оглядываясь, садится рядом. Его руки тянутся к ленте, распускают бант и аккуратно стягивают ее с шеи. Парень не знает, зачем он это делает: какое-то время разглядывает материю и, воровато оглянувшись, сует ее в карман. Бэкхен хмурится и начинает злиться, наблюдая за этой картиной. Он не понимает, какого черта делает этот человек, зачем он снова здесь появляется, почему он не уймется. Чондэ почему-то снятся люпины. Ему вспоминаются красивые цветы из детства, целый букет из которых он принес домой. К его удивлению, никто доволен не был: «это плохие цветы, от них болит голова». Его заставили их выкинуть, добавив, что они бесполезные, ядовитые и «не бери их больше в руки». Чондэ снятся люпины, а Минсок почему-то видит их на его веках. Он вновь стоит перед его кроватью и сжимает в кулаке ленту в кармане халата. Его тревожат все новые и новые ужасные слухи, что ходят в отделении, он боится за будущее. Если им верить, то Чондэ должны уволить или отправить лечиться, подвел команду и чуть не нанес серьезные повреждения пациенту во время операции, длительное время находится в депрессии, если же не душевнобольной. Возможно, старая дружба с главврачом смягчит последствия ночного инцидента, но вряд ли восстановит авторитет. — У тебя работы нет? Не стой тут, — интерна колотит с этой фразы, ему кажется это несправедливым. Если честно, его выматывает все это, у него болит голова. Его невероятно волнует, почему доктор Ким не может открыть глаза, почему говорит так, как будто ничего не случилось, говорит так, будто он, Минсок, в чем-то виноват и совсем ничего не делает на посту. Сейчас он должен уйти, чтобы сообщить главврачу о пробуждении хирурга, но он стоит на месте, мнет в пальцах ленту и донельзя расстраивает себя. — Я выполняю свою работу, — упрямо поджимает губы интерн, не готовый к тому, что Ким сейчас вдруг откроет глаза и посмотрит на него своим хмурым взглядом, полным синевы люпинов. «Вы несправедливы», — вертится у него на языке, но сказать этого он, конечно, не может /птица не его полета/. — Мне сказали дождаться вашего пробуждения и тут же сообщить о нем, — Минсок чувствует себя кадетом, на уровне чуть выше школьника, не может себе позволить спросить Кима о самочувствии. Он понимает, что сейчас идеальный момент, чтобы уйти /обстановка душит/, потому что ему становится плохо, а хирург сейчас начнет язвить. — Иди докладывай. Вольно, — растягивает Чондэ и, по-прежнему с закрытыми глазами, небрежно и вяло отдает честь. Интерн жует губу и выбегает из палаты. Позор. Главврач приходит один, в свежей рубашке и со стаканчиком кофе для себя. Ким морщится, просит не вонять и выкинуть это дерьмо на улицу, а так же пачку морфина и шприц. Он чувствует себя хуже некуда и лишь отмахивается на серьезный взгляд старого друга, даже не встает с кровати. Чондэ спрашивает, что произошло ночью, и Чунмен предлагает ему свою версию: паническая атака как следствие депрессии или чего похуже. На это хирург тоже отмахивается и замолкает, не решаясь спросить кое о чем совсем немного важном. Главврач вздыхает, допивает кофе и говорит, что это была не его вина. Аллергия на наркоз — счастливчик, все равно бы не проснулся. Чондэ трет лицо руками и плачет, потому что жалко, а вина все равно душит. Чондэ вновь уходит в траур, потому что Бэкхен у изголовья кровати и Чунмен с заявлением и ручкой в руках. Слезы на лице почему-то не сохнут, но и больше не текут. В нос ударяет сладкий запах люпинов, а взгляд устремляется на демона, что сидит возле подушки. Только сейчас он понимает, что от демона пахнет люпинами, всегда пахло, и утыкается носом ему в бедро. Главврач решает, что он теряет сознание, и треплет за ногу. — Что будешь делать? Лучший хирург твоего отделения чуть не убил пациента. Раньше времени. Чунмен морщится, потому что Чондэ язвит. Он должен принять какое-то решение, меры, с чем были бы согласны персонал, Чондэ и он сам. Таких вариантов мало — мешает старая дружба. Он понимает, что оставлять хирурга здесь нельзя — не психиатрическое отделение, но допустить к работе теперь не может, пока Ким не обследуется и, возможно, не пройдет курс лечения. Рано ставить диагнозы, но Чунмен уже подозревает и делает ставки на то или иное расстройство, исходя из собственных знаний и выводов. Но мешает дружба и «мы столько лет знакомы, я не верю». — К психиатру не пойду, — говорит хирург и отворачивается, встречаясь взглядом с демоном. Бэкхен улыбается ему и важно кивает, касаясь его волос. — Я не буду с ним говорить, ты знаешь, что я смогу его обмануть. Это ничего не даст, — Чунмен хмурится, готовый сказать, что ему так будет лучше, но молчит, ибо рано ставить диагнозы. — Я просто заработался. Ложь очевидна до невероятности, но в это легче поверить, чем в сверхъестественное. Чунмен кивает и протягивает ему ручку с заявлением со словами «не к врачу, так в отпуск». Чондэ аж давится, ему нечем возразить. Главврач строго спрашивает, когда у него в последний раз был выходной, и хирург молча подписывает бумагу, иначе за правду вновь «набьют». Перед уходом Ким бросает, что оплатит ему отпуск, и скрывается за дверьми. Чондэ смотрит в потолок и боится представить, как пройдет ближайший месяц. Он задирает голову так, чтобы заглянуть Бэкхену в глаза, и говорит: — Знаешь что? — демон переводит на него свой немного задумчивый взгляд, тут же начиная ему улыбаться и казаться заинтересованным, лишь бы не отвернулся от него. — Что, мой сладкий? — от этих слов у Чондэ во рту у самого вяжет, и он на несколько секунд жмурится, смаргивая сонные слезы, от которых болят глаза. — Ненавижу тебя. Спасибо за то, что меня считают сумасшедшим, — улыбка на губах Бэкхена растягивается, становится острее, и Чондэ кажется всего на секунду, что она выглядит виновато. Его ладонь ложится на голову хирурга, мягко гладит и пропускает волосы сквозь пальцы, будто это нормально. Ким удивляется этой нежности и больше не хочет ничего говорить. — Ты уверен, что это не так? — Чондэ кожей чувствует еще одну неприятную улыбку и отворачивается от демона, повернувшись набок. «Это не моя вина» — слышит немое и обиженное Бэкхен и нарочно вслух говорит: — Твоя. Чондэ закрывает уши руками, задыхается от запаха люпинов /и правда голова болит/. Мысли одна другой страшнее, вопрос «куда бежать?» остается без ответа. Сколько длится этот отпуск? Дадут ли ему вернуться потом? Как скоро искать работу? Куда деться от демона? Как покончить с собой? При появлении Минсока в дверях Чондэ решает, что больше здесь оставаться не намерен. Он не хочет встречаться с этим сборищем гиен, гордо именуемым коллегами, не хочет, чтобы на него так смотрели. Не трудно догадаться, что теперь-то ему всласть промоют кости, припомнят все, что было и не было. Интерн не виноват, но нахрен ему это надо? Чондэ поднимается с кровати и ровным шагом выходит из палаты, потому что Минсок может и подождать месяц другой. Чондэ уходит, ни с кем не прощаясь. В руках коробка с каланхоэ и некогда опрокинутыми орхидеями, а Бэкхен любезно предложил донести его сумку /как бы это не выглядело со стороны/. Скрепя сердце, Ким выбрасывает цветы возле супермаркета и не знает, стоит ли заходить за продуктами. Он спрашивает, может ли тот подождать на улице, во избежание проблем, и давит из себя ухмылку. — Что, боишься со мной идти? — Боюсь, что люди испугаются летающей сумки. — Ах, ты нахал, — демон щурится, но отдаёт сумку, обещаясь подождать его тут. И предупреждая, что найдет везде, где бы он ни был. Чондэ кивает, сует ему ключи от квартиры «под залог», показывает пальцами ok от губ и уходит. Бэкхен усмехается и качает головой. — Каков наглец, каков нахал. Корзина для продуктов стремительно тяжелеет, а Чондэ не считает деньги. Он не знает, как проживет этот месяц в обществе демона. Он вообще не знает, как демон оказался в его обществе. Сколько времени прошло? Как долго тот травит ему душу? И самое главное, стоит ли его после этого кормить. Им нужна еда? Чондэ решительно решает /очень решительно/ его не кормить и, сохраняя решимость, идет в винный отдел. Долго выбирать не приходится: на спину неожиданно запрыгивает Бэкхен /без всякого веса/ и тычет пальцем в понравившуюся бутылку. На недовольный взгляд из-за плеча отвечает, что ему надоело стоять на улице, и прячет лицо в сгибе шеи. Ким берет вино и долго рассматривает этикетку, потому что дышать вдруг стало очень трудно и надо бы успокоиться. И если бы не люди в отделе и камеры на потолке, то он бы уже давно попытался сбросить его с себя. — Бессовестный демон, слезь, — шипит Чондэ, кладя бутылку в корзину и покидая винный отдел. Бэкхен висел у него на шее и, болтая ногами в своей невесомости, пользовался Кимом, как транспортом. Будучи вполне довольным жизнью. Чондэ все еще чувствовал себя крайне слабо, да и вообще ужасно, но деваться было некуда. Спорить и ругаться было вообще не выходом, как и ситуация не позволяла. И понемногу приходило осознание того, что в смерти пациента он был не виноват. И Бэкхен тоже. — Я слишком устал, сладкий, — демон дует губы, и Чондэ кажется, что тот сегодня слишком мил. Как скоро все станет совсем отвратительно? Во рту снова вяжет, а сам он надеется, что происшествий в ближайший час не будет. — Купи шоколадку. — Что? — Ким заглядывает Бэкхену в глаза и видит в них ничто иное, как чертей. Еще снопы искр, коньячные переливы и невыносимое нахальство. Предчувствие было отнюдь не хорошим, а вот бежать было некуда. — С какой стати? Ты портишь мне жизнь, и я за это должен тебя шоколадом кормить? — Просто так, — Бэкхен сверкает янтарем в глазах и улыбается так сладко, что у Чондэ ноги сводит. Ким предчувствует катастрофу и сворачивает от кассы в сторону кондитерского отдела. Люди ходят совсем рядом, за каждым поворотом, хоть и времени всего полдень. Демону нет до этого дела, поэтому он легко подтягивается на руках, ближе к шее, скрещивая руки на чужой груди, и целует за ухом. Ким напрягается, жует губу и идет быстрее. Бэкхен улыбается, берет мочку в рот, прикусывая, и жарко дышит в ушко, причмокивая. Спускается мокрыми поцелуями на шею, томно стонет и кусает в соцветия гематом. У Чондэ в голове на все это одна мысль /«весомый аргумент»/, толпы мурашек по спине, жар на шее и приближающийся обморок. Не покидало ощущение, что Бэкхен на его коже жег костры. — Ненавижу тебя, — Чондэ почти скулит, бросая первую попавшуюся плитку в корзину, потому что «что угодно, но только не уши». В голове совсем тихо слышится смех демона и уязвленный крик стыда. — Вот видишь, и повод не нужен, чтобы сделать приятное, — улыбается Бэкхен, облизывая губы и обхватывая ногами чужие бедра. Чондэ не понял, к чьим именно действиям были сказаны эти слова, но их двусмысленность он уловил. — Ты там случайно еще ничего не хочешь? — Чондэ недоволен, потому что не хочет идти на поводу, но считал, что еще одну такую «напасть» он не переживет. И он так же считает, что демон оборзел в край, потому что это уже слишком. Тот явно так не думал, продолжая мягко и невесомо целовать в сгиб шеи, без прежней страсти, просто балуясь. Бэкхен мурлычет довольное «нет», а Ким злится и идёт на кассу, отправляя демона за сумкой к камерам хранения /хоть тут не ерничает/. Чондэ любезно отдает тому свою сумку и самый тяжелый пакет, а тот и не против. И то ли демон всем морочил головы, то ли стал для всех видимым, но на улице на них никто не обращал внимания. И на его красную шею тоже. Чондэ решительно не хочет говорить, но ему в голову приходит одна наглая мысль, которая теперь вертится на языке и уходить не хочет. Помолчать до дома? Демон как всегда чему-то своему улыбается, смотрит на мир, а Ким думает, что нужно было брать коньяк. Они останавливаются у пешеходного перехода, пока Чондэ вжимает голову в плечи, потому что сильно дует в шею. Он смотрит себе под ноги, ставит меж них один пакет и поправляет шарф. Бэкхен мягко берет его под локоть и заставляет отойти на пару шагов назад, пока продукты рассыпаются по земле. Чондэ поднимает голову, чтобы возмутиться, но давится тихим «блять», когда автомобиль вылетает на тротуар и врезается в фонарный столб, сминая капот по самую кабину. — Деньги на ветер, — ворчит и задыхается Чондэ, смотря на раздавленные продукты. Уцелевшая пыльная бутылка вина катится к его ногам, и он берет ее в руки, прижимая к груди. Чондэ страшно. Он не смотрит на разбитый автомобиль в метре от себя, выходит на дорогу, когда загорается зеленый. Его не волнует, что сейчас кому-то, возможно, нужна его помощь, как врача. Что кто-то получил травмы, несовместимые с жизнью. Что нужно хотя бы вызвать «скорую». Шум нескольких десятков моторов машин по обе стороны размазывал его по земле, и он лишь хотел поскорее оказаться в четырех стенах. На другой стороне дороги ему думается, что нарушать клятвы это нормально, а Гиппократу уже все равно. — Моя смерть была в двух шагах? — оборачивается Чондэ к Бэкхену, который все это время шел сзади. У демона все в груди сжимается от такого растерянного и напуганного Кима, и улыбка непроизвольно растягивает губы. Очень мило. Бэкхен неопределенно жмет плечами, пока на языке вертится «когда как». — Ты хотел что-то сказать перед этим, — демон переводит тему, а Чондэ и не хочет ее продолжать. Они продолжают идти по промерзшей улице, в руках все еще бутылка с вином, как бы это со стороны не выглядело. — Покрасишь волосы в синий? — спустя время спрашивает Чондэ, завидев вдалеке свой дом и совладав с языком. — Люпины бывают и красные. Чондэ не отвечает и не смотрит на демона. Они все равно все ядовитые и почему-то обидно. Так сложно? Смотря на крыши под самыми окнами, Ким вспоминает про ключи, что оставил в качестве «залога». — Какие ключи? — Бэкхен! — Возьми сам. Чондэ думает, что демон появился только ради того, чтобы над ним издеваться. И будь проклят тот ноябрь, потому что он кивает головой на свой нагрудный карман темной рубашки и разводит руками, занятыми пакетом и сумкой. «Сам виноват» в глазах и милая улыбка на губах. Ким в нерешительности замирает и крутит бутылку в руках, не понимая, почему демон такая сволочь. Он осторожно опускает пальцы в нагрудный карман и вытаскивает теплые ключи, согретые горячим телом. И Чондэ так с этого недоволен, потому что у него самого руки ледяные, а греть их совсем некому /даже не думайте/. Да и вообще он впервые сам коснулся Бэкхёна, почти по доброй воле, а это как-то… — Подождешь меня минутку? Просит демон и не ждет ответа сам — пропадает вместе с вещами. Чондэ не успевает ничего сказать и нескладно матерится. Он честно ждет минуту и заходит в подъезд, решая, что за все это время тот наверняка хоть раз был у него дома, поэтому не заблудится. В квартире пахнет пылью, а еще чем-то гнилым, явно с кухни. Тяжелый вздох удержать не удается. Чондэ не собирается тут же все бросать и приниматься за уборку /да на кой это надо?/, но с кухни конкретно воняет. Хорошо, только посуда, и все. Ким не переодевается /не особо чистоплотный/, оставляет вино прямо на столе. В холодильнике гарантированно пусто, а вся еда в одном единственном пакете у Бэкхена, поэтому остается только поставить чайник. Посуда моется долго и неохотно, незакатанные рукава быстро мокнут, разлитая вода капает с края на пол. Беда. Скисшая заварка отправляется в пустое /неужели/ мусорное ведро, и Чондэ ищет свежую на полках, не домыв чайник и не выключив воду. Не самый лучший хозяин, которому стоило почаще бывать дома. — Я бы пошутил, что тут кто-то умер, судя по запаху, но это будет очень неоднозначно, — Чондэ слышит возню в коридоре и закатывает глаза. Еще морщится на то, что он не успел переодеться, потому что это наверняка увидит Бэкхен, а ему это не надо. Но он вполне может проходить в этой одежде еще несколько дней /Чондэ, нет! / — врачи не могут быть брезгливыми. — Так и обидеться можно. Я здесь в первый раз, вообще-то, а ты меня кинул, — Бэкхен начинает тут же жаловаться, проходя на кухню, а Ким на него лишь подозрительно косится. — Ты сказал минутку, а прошло все пятнадцать, — Чондэ отворачивается от демона, оставляя пакет возле холодильника, и заваривает чай. — Неужели ты думал, что я буду ждать тебя все это время? — Сейчас кто-то договорит, и я ему ухо откушу, — Бэкхен клацает клыками возле уха Чондэ и резко хватает руками за талию со спины, опаляя кожу горячим дыханием. Ким вздрагивает, не видя путей отступления, и просто паника, паника, паника. — Бэкхен, — Чондэ медленно поворачивается в кольце рук, упираясь ладонями в чужую грудь, а лицо напротив так близко, что стыдно. Плещущийся коньяк в глазах и бессовестная улыбка, как же он это ненавидит. — Бэкхен, стой. Пожалуйста. — Ты просишь меня? — Да, прошу. — Может будешь умолять? — ни души, ни совести, а Киму не смешно. — Хватит заставлять меня унижаться перед тобой. И они молчат. Улыбка на губах демона вроде прежняя, но заметно подрагивающая. Бэкхен над чем-то задумывается, смотря на соцветия гематом на шее, не отпускает. В голове Чондэ мелькает мысль, что сейчас ему могут сломать хребет за эти слова, но запах люпинов так душил, что голова кружилась. Наличие одеколона или туалетной воды было идеей навязчивой, но абсурдной. Ким читал в какой-то фантастике про природные запахи, не такие сильные, но и Бэкхен ни разу не человек. — Знал бы ты, перед кем унижаешься, — говорит Бэкхен после некоторого молчания достаточно серьезно, но Чондэ просто дико смущало, что тот все еще вжимался в него бедрами, и...Черт. Ну, хватит. — Так расскажи мне. — Ты не готов. — Под вино? Бэкхен щурит глаза и оборачивается на бутылку на столе, усмехаясь. Он про себя думает, что одной будет явно мало, да и вообще лучше что покрепче, но «под вино так под вино» и пропадает, на секунду прикасаясь ко лбу Чондэ своим. *** Чондэ ругается сам на себя, читая текст на этикетке только после того, как разлил алкоголь по бокалам. «Надо было еще в отделе читать» и недовольный взгляд на игристое полусладкое. По мнению Чондэ такое вино — лишь баловство, но раз купил, придется пить. Бэкхен залетает в комнату сквозь Кима и машет ещё одной бутылкой вина. На недовольный возглас про воровство он лишь отвечает, что пусть лучше каждому по бутылке, иначе ему совсем никак не зайдет. Чондэ боится с ним пить, и не хватало ему еще пьяного демона до кучи, но тот протягивает ему из ниоткуда красные люпины, и приходится заткнуться. Чондэ не задвигает шторы, потому что в них нет смысла, а белый свет уличных фонарей не дотягивается до его окон. Он принципиально молчит, медленно тянет вино из бокала, хоть и говорить-то хочется. Бэкхен сидит рядом с ним на старом белом диване с ногами и давно пьет с горла, каждый раз вытирая покрасневшие губы рукавом. Ему не хватает одной бутылки, чтобы опьянеть, и он тянется к другой. Ким приподнимает бровь, доливает себе бокал и отдает демону оставшееся вино. Бэкхен на вид очень даже трезв, но Чондэ не нравится, что тот так пытается напиться. У Бэкхена в темноте волосы черные, а глаза чуть светятся. На него полторы бутылки действуют так же, как и на Чондэ полтора бокала — никак. Они сидят в тишине, нарушаемой игранием демона с остатками вина на дне. И скучно, и денег жалко, и создается впечатление, что сейчас ночь, поэтому хочется спать. Ким давит в себе зевки и поворачивается к Бэкхену. — Рассказывай. Голос тихий, ровный, уставший. Так и хотелось сказать «заканчивай цирк», но мало ли вдруг получит по шее. — Что рассказывать? — Бэкхен. — Я не обязан это делать. И снова тишина. Чондэ не может это никак оспорить, кроме как «ты же обещал» и «пошел ты к черту». — Отдай вино. — Да там капля одна, — Бэкхен удивляется и переводит свой взгляд на Чондэ, все еще мучая остатки алкоголя в бутылке. — Отдай, — ему страшно, но почему бы не дать цирку шанс? Демон протягивает бутылку и сам захлебывается зрелищем, которое устраивает излишне уверенный Чондэ. Черное вино течет по подбородку, потому что он торопится, кадык дергается от каждого глотка, ресницы дрожат. Губы Бэкхена трогает улыбка, а Ким чуть не давится, вытирая лицо рукавом, и не видит красных отблесков в глазах напротив. — И шоколад не получишь, — Чондэ готов уже сейчас бежать до ближайшего моста, чтобы сброситься, и демон смеется, сверкая глазами. Он подтягивается на руках и почти нависает над ним, мягко отбирая пустую бутылку и большим пальцем размазывая винную каплю по губам. Киму это не очень-то нравится, как бы сердце не билось, и он пытается отползти, но демон так держит за бедра, что до синяков. — Посади еще на хлеб и воду, — мягче улыбки Бэкхена только пастила и розовое вино, и Чондэ в это с трудом пытается не верить. — Рассказывай, иначе я не согласен на это все. — Мне не нужно твое согласие, сладкий. Бэкхен — вандал. Чондэ пытается. Ощущение ничтожной слабости появляется сразу же после того, как руки упираются демону в плечи. Он уверен, что не заслужил всего этого, но кости становятся хрустальными, как по волшебству, трещат от собственного усилия. Чондэ цепляется за рубашку, потому что сил нет, а руки опускаются. Бэкхен берет его ладони в свои, целует пальцы, нагло смотрит в глаза, все мысли слышит. И это не честно. Чондэ закрывает глаза, думает, «началось» и «хватит, пожалуйста». Демон наклоняется к самому лицу, дышит в губы, гладит щеки. Все прекращается так же резко, как и начинается. — Хочешь, расскажу легенду? Можешь даже звать ее сказкой. Бэкхен замолкает, отпускает его — Ким больше его на себе не чувствует. Он несколько секунд думает над ответом, полминуты приводит дыхание в норму и открывает глаза в то мгновение, когда демон допивает вино из его бокала. Чондэ на это молчит, снова закрывает глаза и трет ладонями горящее лицо. Бэкхен стоит над душой, крутит в пальцах пустой бокал, который грозится выскользнуть и разбиться /как Чондэ когда-то с подоконника своего одиннадцатого этажа/, и не собирается повторять свой вопрос. — Давай, — на выдохе произносит Чондэ, а Бэкхен предпочел рассказывать прямо на столе. Он выжидает некоторую паузу, а потом вновь предупреждает, что это просто легенда. — Во времена затерянных веков, в самый расцвет оккультизма, когда каждое уважающее себя племя имело шамана и баловалось различной дрянью, что-то вроде всяких порч, было одно такое странное, которое все боялись. Это племя щедро кормили всяким убогим колдовством, какой-то пакостью, только они даже не обращали на это внимание. Люди дохли: умирали с голоду, попадались хищникам, терялись в тумане и просто погибали от меча в шею или ножа в спину. И их ненавидели. Это племя занималось не тем, чем остальные, всех это пугало, а вместе с тем их численность уменьшалась, пока оно не вымерло вовсе. А потом появились вандалы. Знаешь хоть, кто это? — Бэкхен улыбается, ждет недовольного кивка от Чондэ и раздраженную гримасу. — И эти вандалы перерыли все их поселение, вскрыли все могилы, залезли под каждую юбку. Много чего украли и продали, еще больше сожгли и вновь похоронили. А потом все умерли, — Бэкхен усмехается, не сдерживает смешки и явно считает это забавным. Его взгляд сверху вниз волнует Чондэ, потому что это не весело и он не хочет всяких неожиданных сюрпризов. Бэкхен почти смеется и позволяет бокалу выскользнуть из своей руки, смотрит в глаза и сам чуть жмурится, услышав звук треснувшего стекла. Чондэ на секунду кажется, что это у него внутри все разбилось, и он вздрагивает. Хватит. — Сначала кажется, что мораль этой сказки такова: не воруй и не бери чужого, иначе поплатишься жизнью. Но нет, эта легенда даже не несет за собой какой-либо поучительной мысли. Дело в том, что целью всей жизни каждого из этого племени несколько десятков лет было узнать кое-что любопытное: «одинока ли Смерть?». Они не верили, что их божество лично забирает каждого. И что ты думаешь? Оккультизм и шаманство — самая отвратительная и гнилая смесь. Ради ответов на свои вопросы они сдохли, как псы, и обрекли себя на вечное повиновение ей. А что именно с ними стало, ты должен понять сам. Бэкхен конкретно испортил весь момент, а Чондэ осталось лишь вздохнуть. Он сохранял невероятное спокойствие и был на крайней степени отрешенности, как труп. Он ждал, когда же Бэкхен выдержит свою дурацкую паузу и продолжит говорить, хотя кое-какие мысли в голове были, и они его не радовали. «Эй, сладкий» в его сторону и он просит подсказку. Демон напоминает о смерти тех самых вандалов, намекнув на причину, и Чондэ становится как-то совсем худо. Внутри все начинало гореть, пальцы прошивала дрожь. Он озвучивает свое предположение и слышит радостное «в точку». Бэкхен спрыгивает со столика прямо на стекла, превращая их в крупную крошку, и идет в его сторону, нависая над ним. И он еще раз подтверждает вслух его предположение. Чондэ разбивается с высоты своих моральных принципов, схватив Бэкхена за шею и сжав до боли пальцы, проваливается в апатию. Демон по глазам видит, что у того в голове пусто, хоть кричи, и решает побаловаться, потому что да, он ожидал именно этой реакции. Он берет онемевшие пальцы в свои и забирается сверху, прикладывая их к губам. И у него в груди опять все щемит от стеклянного взгляда куда-то в сторону. Для него Чондэ — это искусство. Вандализм — что-то нечто святое. Запах чего-то сладкого /отвратительного/ и терпкого ощущался у Чондэ под кожей, а Бэкхен знал, что это, и заражался с каждым днем все больше. Уныние, нервное напряжение так глубоко в венах, так давно все прогнило, хоть с корнем выдирай все сосуды. Тонкая-претонкая грань панической атаки, как еще один гвоздь на крышке гроба. Который по счету? Бэкхен перестал считать, но знал, что их осталось не так много. Он прижимается щекой к чужой груди и задыхается запахом засушенной сожженной гортензии. Так пахнет его болезнь. Так пахнет для него Чондэ. Наверное, Бэкхен никогда не переживал за Чондэ. Он же всегда рядом, все знает наперед, о чем волноваться? Может быть его методы не гуманны, может быть он совершил ошибку в том далеком ноябре, показав себя, но так ли это сейчас важно да, помогите Чондэ? Бэкхен делает то, что хочет, а если не видно, спасает Кима. Пусть это и выглядит иначе. Картина всей ситуации напоминала что-то средневековое, антиутопичное, рисованное маслом и только темными оттенками /больше черного/. Бэкхен любит насиловать искусство и пропускать его через себя, наслаждаться им и дразнить самого себя. Руки сами как-то находят друг друга, пальцы переплетаются, ноги путаются. Бэкхен слышит все мысли Чондэ и не может уловить хоть одной внятной и трезвой. Его собственное сердце крошит сейчас ему ребра, а ему становится с этого только смешно. Они похожи сейчас на один ядовитый нервный ком, новую смертельную болезнь, так перепутаны, что только рвать и резать. Бэкхену нравится об этом думать, пока пальцы Чондэ выпутываются из «замков», а руки ложатся ему на спину. Они будто дышат одной грудью, рвут свои легкие на двоих. — Ты все понял? — спрашивает Бэкхен немного погодя, когда к Киму уже вроде бы пришла осознанность. Чондэ отстраненно кивает, упираясь подбородком в красную макушку. В его голове все еще не сходился пазл, он не видел полной картины. Но больше он не злился. — Зря, но пусть. Демон немного приподнимается и поворачивает голову так, чтобы прямо смотреть Чондэ в глаза, упорно закрытые. И он думает, что это ничего. Бэкхен наклоняется и целует в шею, гладит большими пальцами чужие скулы, не позволяя отстраниться. И на секунду кажется, что Киму все равно, пока он не запрокидывает голову. Демон ликует и обхватывает губами кожу, кусает до ломоты в костях. Целует в подбородок и еще приподнимается, нависая сверху. Чондэ себя совсем никак не чувствует и просто отдается на растерзание Бэкхену. Теперь его душат чувства долга и вины, и ему приходится слушаться, потому что шутки кончились. И вроде бы демон уже не такой отвратительный, каким казался до этого. Сейчас сам Бэкхен крошится в щепки, потому что теперь Чондэ позволяет. Он испытывает намного больше эмоций, чем когда принуждал и применял силу. В голову приходит только одна мысль — отыграться, но вроде ему ничего и не сделали? В груди начинает теплиться раздражение, когда Ким отворачивается в последний момент. — И сколько раз? Бэкхен вздыхает, прикрывает глаза и упирается локтями в грудь. У Чондэ чуть не сводит все мышцы, и он хватает чужие руки, стараясь приподнять. Не скинуть. Демон это замечает и с улыбкой давит на ребра. — Не помню, раза четыре, вроде. Ответ довольно неоднозначный, очень пугающий. Апатия Чондэ сходит на нет, к нему возвращается все то, что копилось в нем с того самого ноября. Усталость от того, что он несет не свою ношу. Вообще не должен был это делать. Он не знал. Будто змей под кожу пустил. — Зачем тогда? Я сам себе не принадлежу, — Чондэ даже не смотрит на него. Он может сейчас что-то там понять, подумать больше, простить всю ту дрянь, но сейчас ему обидно. Он знал, что не заслуживал этого. — Ты так развлекаешься? Со всеми так? Усмешка режет уши, заставляет повернуться обратно. Чужое лицо очень близко, лукавая улыбка почти накрывает его губы, запах снова душит. Чондэ не понимает, почему должен жить в таких условиях, где спасатели и гуманитарная помощь. Он по глазам видит, что демон хочет объяснить, и не смеет ему мешать. Бэкхен здесь по-прежнему царь и бог, и это невероятно бесит. Больше, чем обычно. — Хочешь, я спасу твою душу? Из Бэкхена лилось столько яда, что Чондэ захлебывался. Давился, дышать не мог, а тот смотрел и улыбался, придерживал голову за затылок, чтобы не отвернулся. Смотрел в глаза и видел в них свой ад, свой рай. Закрытые врата Эдема, где теперь он лишний и ненужный, враг и неприятель. Губы ломаются, улыбка не держится, и он спрашивает, что тот готов взамен отдать. Чондэ отчаянно делает вид, что не понимает вопроса. Бэкхен сжимает волосы в кулаке и тянет от себя, заставляет отвечать, стараясь казаться максимально холодным и отчужденным. Ким хватается за чужие руки, шипит и в спине гнется, тем самым прижимаясь к тому теснее. Из груди вырывается «бери, что хочешь», и Бэкхен с удовольствием берет через осторожный поцелуй в губы. По ощущениям Бэкхен из него душу тянет: противно, пусто, жарко и как-то очень спокойно, будто умирает тихой смертью. Чондэ совсем из себя выпадает, когда слышит влажное «спи, сладкий» себе в щеку, параллельно пытается оттолкнуть от себя демона за плечи и удержаться в сознании. Он поздно понимает, что согласился на что-то опасное, и не успевает подумать о том, что же взял у него Бэкхен. Только поцелуй, тело или что-то большее?