Коламбус

       Он родился в Австралии, как раз когда стартовала Новая Космическая Программа. Чужое поколение, будут говорить позже, оторванное от Земли если не физически, то, по крайней мере, эмоционально. Тогда как раз принялись долбить по всем СМИ: скоро будет покорён не только какой-то там Марс, дальше, больше, сотни килопарсеков и прогулки по Луне между ужином и сном.        Круглощёкий и слегка болезненный мальчик, он слышал этот медиашум с самого раннего детства. Может, поэтому его так тянуло к моделям космических кораблей и плакатам с изображениями далёких планет. Достаточно бы оказалось, впрочем, и какой-нибудь паршивенькой Луны, чтобы посмотреть на синюю тарелку в черноте Космоса. Ему всегда хотелось обозначить этот самый космос с большой буквы, не бескрайние просторы вакуума, а словно бы огромное живое существо с самым настоящим именем. В этом он отказывал даже родной сестре: просто Сестра, и никаких больше почестей. Она была старше его на пять лет, почти вылитая Мать, такая же высокая и яркая, с копной золотистых волос и огромными янтарными глазами. Та ещё шлюха, как любые девочки, рано осознавшие цену своей красоте и принявшие этот аспект за свой основной товар.        Она мало замечала брата, относясь к нему в известной степени насмешливо. До пяти лет — вечно заложенный нос и глаза на мокром месте. Мать с улыбкой называла его инфантой; тогда Николас понятия не имел, что это означает, но справедливо полагал в некотором смысле издёвкой.        К тринадцати годам он вытянулся и перерос свои детские болячки, — более или менее, — перестав шмыгать носом по поводу и без, носить корректирующую обувь и пить обязательные курсы витаминов весной и осенью. К этому моменту Сестру можно было поздравить с первым абортом, — он узнал об этом, случайно подслушав её телефонный разговор, — а Мать — с силиконовым комплектом четвёртого размера. Отца же он никогда не знал, пусть и пытался вытянуть из Матери хоть какую-то информацию, с ним связанную. Девичья фамилия этой броской блондинки была Митчелл, однако после брака, про который не удалось и хвостов отыскать, она по каким-то причинам оставила себе Катсарос. Очевидно греческую, доставшуюся и дочери, и сыну. И очевидно, как масляное масло, что Отец был греком, и, в общем, на том все известные факты заканчивались. Мать избегала этой темы, Сестре и вовсе было плевать.        Из прочих родственников удалось вытянуть лишь, что развод вроде случился еще до его рождения, — ну, понятное дело, — а толком этого самого мужа и не видел никто. Прямо человек-призрак.        Николас рассматривал себя в зеркало; золотистое пшено волос, янтарь глаз, Сестре уступил только в росте. Мать тоже высоченная, значит, Отец был несколько ниже. Иначе откуда? Николас пытался отыскать в себе некие черты, что чётко и значительно отличали бы его от обеих женщин, тогда, казалось, он сразу увидит в отражении отцовскую частичку. Зачем? Он не понимал до конца. Фактически — Отец бросил их, уж если Мать даже и вспоминать о нём не желает. И всё же, иногда Николасу казалось, появись сейчас Отец, предложи уехать с ним, — и он согласится без малейших раздумий, бросив и Золотой Берег, и друзей, то уезжающих, то возвращающихся, католическую школу и обеих золотоволосых женщин, так и не ставших в полном понимании родными.        У Матери сменилось несколько поклонников, Сестра поступила в колледж, и Николасу исполнилось пятнадцать. Занявшись всерьёз сёрфингом, он окончательно погрузился в грёзы о встрече с Отцом, иногда слишком нарочитые, причудливые, неправильные. Из неизвестного родственника, кровь от крови которого, он преобразился в своего рода легенду, о которой Николас пространно излагал старым и новым знакомым. Да, прямо с Крита. Да, сейчас как раз на Программе, хороший астронавт, уже перевёлся в десант, но ещё подумает. Потрясающе чистит мидии и первый спец в случае если надо обработать ожог от медузы — Николас и сам не раз сталкивался с этой бедой, как, впрочем, и любой достаточно любознательный подросток с Берега. У Отца синие глаза, пепельные волосы, и он так и не женился повторно.        Этот образ настолько укрепился с годами, что Николас уже сам верил, что так всё и есть, именно синие глаза, именно Крит и холостяцкая размеренная жизнь в бунгало. Или что там обычно у греков? Он не делился этими мыслями с Сестрой или Матерью, оставив персонально для себя небольшой островок надежды. Подрабатывал на прокате досок, вполне прилежно учился и копил на когда-нибудь-каникулы на Крите.        Повзрослев, он стал приближаться к зеркалу с более заметной критичностью. Мать выражала скепсис относительно светлых волосков на его груди. Слишком много скепсиса. Он пытался сбрить их, но порезался и словил воспаление, так что принялся попросту закрывать грудь гидрокостюмом — благо, был повод. С лицом вышло несколько проблематичнее, но и разрешилось быстрее, как только сошли юношеские прыщики.        В восемнадцать он потерял девственность, боязливо и невзначай. Поздновато, — по современным меркам, — но каштановые волосы и тёмные глаза одного из поклонников Матери сделали своё дело. Тогда ему казалось, что это похоже на влюблённость, странноватую и тянущую где-то в глубине живота. Он старательно не замечал, как этот молодой мужчина с чайным взглядом избегает прилюдных встреч, выбирая для свиданий дикие пляжи. Сам подвозил его на гидроскутере, застенчиво принимал откровенные прикосновения и до поры считал, что вот так-то оно и бывает, скрытно и стыдливо.        По истечению года как тот внезапно уехал, кажется, куда-то в Америку, — ему было плевать на все эти Программы, Космосы и прочее, чем горела сейчас молодежь, — Николас осознал, чем на самом деле являлись эти отношения, ощутил всю диковинную извращённость таковых. Не добившись благосклонности матери, переключиться на сына — Николас был уверен, что если бы не отъезд Сестры, дело бы, вероятно, повернулось иначе. Этот факт в некоторой мере шокировал, хотя в итоге жальче оказалось выброшенного на того человека времени. Николас веско указал себе забыть даже его имя и после периода апатии начал выбираться в компании, к золотой молодёжи Золотого же Берега.        Примерно в это время вернулась Сестра, не сыскав успехов в покорении филологического Олимпа. В её глазах Николас так и остался вечной инфантой, плаксивым большеглазым ребёнком, несмотря на золотистую щетину по щекам и прилично раздавшиеся плечи. Чтобы не слышать её искристого смеха, точь-в-точь как у Матери, пополам с ароматом можжевельника и сочным макияжем, он стал чаще укатывать по вечерам на скутере. Подальше, за гряды крошечных островков. Иногда он встречал там компании и сидел с ними подолгу, не снимая плотного гидрокостюма. Пил дешёвый кисловатый лагер, искренне улыбался и всё меньше стремился возвращаться домой. В конечном счёте, он начал проводить целые дни в бунгало компании неохиппи. Они закидывались кислотой, Николас же позволял себе разве что пару затяжек марихуаны. Много ему и не требовалось. Никто не убеждал его участвовать в оргиях или загорать обнажённым, и он сам не выражал претензий тем, кто избирал для себя подобный способ отдыха. Настоящая коммуна; электрические отблески на воде, запах гашиша и гамак на втором этаже.        Лишь раз взяло верх любопытство, в один из тёплых вечеров, когда вода становилась мягкой, как молоко. Он поддался этой всеохватывающей свободе, а попросту — зайдя в дальнюю комнату, не убрал с плеча лёгшую на него руку. Позднее, зажатый между двумя горячими телами, он ощутил стыд, а затем — настоящую панику. Прошло полгода с тех неловких встреч, но происходящее в эти минуты казалось чем-то особенно гадливым, но в то же время насыщенным и едва выносимым, от чего подгибались колени. Он трусливо сбежал, выпутавшись из сетей этих вездесущих рук, застегнул ширинку и вылетел прочь из бунгало. Вернувшись же домой, заперся в ванной и, содрав с себя поблёскивающий от соли гидрокостюм, дрожащей рукой избавился от захлестнувшего его ощущения.        Через два дня отряд полиции разогнал всю коммуну, нескольким её жителям дали самые натуральные сроки, конфисковали всю наркоту, и, в конечном счёте, дом перешёл в пользование каким-то рыбакам. Николас считал, что ему исключительно повезло: после того происшествия он не появился там более ни разу. Только никак не мог понять, был ли сделанный в тот вечер выбор правильным.        Через месяц, катаясь на гидроскутере с друзьями, он не справился с управлением и влетел в перекрытие причала. На этот раз, оказавшись теперь уже в тесном захвате двух чугунных балок, он был уверен, что умирает. Итогом оказались две сложных операции и здоровенный неровный шрам поперёк груди. Он провалялся в больнице три месяца, пропустил вступительные экзамены куда только можно, а позднее долго разрабатывал ещё и повреждённую руку. К скутерам с тех пор даже не приближался, окончательно переключившись на сёрфинг, что помогло при восстановлении, хотя полноценно плавать он начал и не сразу.        Ещё отлёживаясь в больнице, после всех болезненных процедур и анализов, он буквально прилипал сначала к работающему в палате радио, затем — старому телевизору в холле. Спустя почти два десятка лет — Программа открыта для заявок гражданских. Космос — для каждого, кто способен перенести перегрузки. Колонии, станции, огромная потребность в человеческих ресурсах. Межпланетный проект «Голубь». Необходимы рабочие на стройку Меркурианского Кольца. Инженеры. Техники. Волонтёры.        Николас проклинал день, когда завёл мотор и раздухарился на те идиотские кульбиты. Неужели из-за этой ерунды ему придётся распрощаться с детской мечтой о звёздах? Или хотя бы одной паршивенькой Луне. Он повзрослел, теперь уже называя Мать по имени, как бы странно это ни звучало; обзавёлся некоторым багажом стыдливого опыта, а до травмы подавал хорошие надежды на инженера. Его мышление нельзя было назвать абсолютно технарским, что компенсировалось упорством в освоении новых знаний. Пайка в вакууме, технологии воздушных скафандров, настройка двигателя; с миру и Сети по нитке. Одно за другим, следом за бурно разворачивающимся прогрессом.        Не хватало подготовки. Звёзды и паршивенькая Луна откладывались на неопределённый, да и, в общем-то, малореалистичный срок.        Сестра укатила в Штаты с каким-то очередным ухажёром, и Николас снова вздохнул свободнее; у матери недоставало времени чтобы и дальше методично ломать его самооценку. Он подолгу сидел на террасе, рассматривая пока, и, возможно, вечно недоступный жёлтый серп в вечернем небе. Этой осенью он сдружился с тремя молодыми астронавтами, скорее гиками, так непохожими ни на золотую молодёжь, ни на неохиппи со старого бунгало. Они уже успели побывать на большой станции, на Глиссерах; все как один технари, белозубые и загорелые, что несколько не вязалось с их разговорами.        — Ещё пару лет, — говорил самый молодой из них, ровесник Николаса, чем-то напоминавший его неслучившуюся любовь. — И снизят требования окончательно. Пока смотрят, привыкают.        И Николас кивал головой. Снизят, привыкнут. И можно будет подавать полноценную заявку, несмотря на этот уродливый шрам, который он так и ни разу не засветил перед новыми друзьями, ни на прочно приклеившийся к нему образ вечного подростка.        Иногда он задумывался, не тянет ли его к кому-то из них. Он почти физически ощущал, что, как минимум, один из этих молодых специалистов посматривает в его сторону вполне очевидным взглядом с легко читаемыми намерениями. Что самого его ни на йоту не привлекают женщины, Николас осознал, пожалуй, лет в двенадцать. Планшетки, забитые обнажёнкой, доступность откровенных роликов любой тематики. В каждом изображении, что щедро демонстрировались ровесниками, ему виделась Сестра, с её смехом и разбросанными по плечам тяжёлыми прядями. Его передёргивало от отвращения, и приходилось переводить взгляд и стеклянно улыбаться в ответ, не слушая дальнейших живописаний. В пятнадцать он нашёл оставленные в туалете ажурные трусики в нераспечатанной упаковке, и, сам не понимая зачем, спрятал их в своей комнате, за сеткой вентиляции.        С пару месяцев назад он внезапно вспомнил о них, снял плашку и извлёк на свет божий, после чего долго смотрел на упаковку, пытаясь понять, какие чувства вызывает принадлежность этого украденного белья. Чёткой ассоциации не возникало, и, ведомый неясным порывом, он развернул тонкий гипюр, мгновением позже легко скользнувший по неловко сведённым ногам.        Через пару недель после того как Николас заметил ясным образом истолкованные для себя взгляды, тот парень начал развивать определённую активность относительно его персоны. Как раз, дожидаясь следующего учебного года, Николас подрабатывал в крошечном магазинчике, почти что на берегу, продавая туристам игрушечных акул и брелоки в виде досок для сёрфинга. Двое других ребят странным образом отстранились, и он уже понимал, к чему, в принципе, идёт дело. Его поклонника звали Матти, полукровка с Гавайев, как и тот самый, первый, чьё имя Николас забывал так старательно, что, в конечном итоге, оно стёрлось в голове до конца.        Матти приходил перед закрытием, иногда приобретал совершенно ненужных акул и приносил хот-доги с побережья. Его смугловатая кожа отливала золотистым в лучах заката, и Николас подолгу сидел с ним на берегу, никаким образом не проявляя своей симпатии, да и не особо понимая, до какой степени та может протянуться.        Матти поцеловал его, когда тот привычно рассказал про Отца, умалчивая о неизвестном ему имени. Он только поймал себя на том, что этот образ, кусочек фантазии в голове, обрёл какие-то иные черты, вызвав лёгкую тоску, очевидно, отразившуюся на его загорелом лице. Николас задержал дыхание, размышляя над тем, что, фактически, сам дал ход такому развитию событий. Его заметно тянуло к этому смуглому улыбчивому парню, но он уже чётко различал, что есть наносное, а что — могло бы оказаться настоящим чувством.        Например, таким, как мелькнуло в голове за секунду до поцелуя.        В этот раз он вёл себя более чем целомудренно, инфанта во всём своём наивном стеснении. Матти явно рассчитывал на нечто большее, но Николас вернулся домой. Стоило ли отдавать самое себя, как тогда, на диком пляже, если это даже не любовь? Он не знал. Поэтому пошёл по максимально упрощённому пути. Теперь их встречи сопровождались поцелуями и растущим ощущением неправильности ситуации.        Одновременно Николас сдерживал себя от переведения всей этой платоники в самое очевидное русло. Эмоционально — он не чувствовал к Матти практически ничего, физически — находился где-то на грани, чтобы отдаться хоть сразу на полу только что запертого магазина. При поцелуях он плотно смежал веки — и ощущал на своих губах губы мужчины с синими глазами и пепельными волосами, в смятении осознавая, что не испытывает никакого надлома в голове, абсурдности одной только мысли о чём-то подобном.        — Нам нужно расстаться, — виновато сказал он Матти через пару недель.        Тот буквально изменился в лице. Поинтересовался, что, дескать, тот успел подыскать кого-то получше? Николас оказался в полном ступоре: он, в общем-то, ничего и не обещал, а до более значительных действий так и не дошло. И, чтобы избежать таковых, он, собственно, и принял это решение.        Матти же сообщил, что давно уже в курсе про его изувеченную грудь, а теперь ещё — и про абсолютную неспособность к нормальным интимным отношениям, если выразиться мягко. Николас сообразил, что сейчас тот влепит ему пощёчину, в чём опередил его на одном лишь рефлексе. За что тут же удостоился звания истерички и остался недоумевать один на пляже, где же успел хоть в малейшей мере дать повод так себя назвать.        И общение с их компанией прервалось окончательно.        После этого случая Николас начал подолгу рассматривать свой шрам в зеркале. Косая рваная черта поперёк груди. Где и когда Матти умудрился его увидеть? Скорее — услышал от кого-то мельком, да и не про само уродство, какое-нибудь слухи об аварии. Почему молодой парень торчит в этом идиотском магазине, а не долбается над заданиями в колледже? Городок небольшой, спроси — и обрящешь. Остальное — дело простейшей логики.        В один из вечеров он зашёл в гостиную, намереваясь выпить сока и отправиться в душ. Мать сидела на диване, задумчиво рассматривая планшетку. Какие-то силуэты, костюмы, платья сквозь прозрачную планку экрана. Вот уж кому до лампочки все эти новости о Кольце и наборе молодых астронавтов. Однако женщина выглядела столь непривычно мирной, что Николас остановился, рассматривая её изящную позу.        — Ники, — проговорила она, демонстрируя, что заметила сына. «Сына» — с маленькой буквы, тут уж сомневаться не приходилось. Затем поставила на столик стакан с каким-то ярко-голубым коктейлем и предложила смешать ему такой же.        Он кивнул, только лишь проследовав к мягкому креслу, где любил засыпать ещё ребёнком. Недавно оно было обтянуто заново, часть дорогущего итальянского гарнитура, без модных штук навроде встроенного голосового управления, однако ценное само по себе. Гладкая поверхность, а не мягкий плюш, как раньше. Приятно холодит спину и локти, но не вызывает никаких ассоциаций с тем, что было с десяток лет назад.        Кресло — как его же ровесник, вероятно, даже сильно постарше. Николас привык не задавать лишних вопросов, всё равно на большую часть ответов вряд ли дождаться. Может, это кресло купил Отец. Может, в нём уже не раз занимались какими-то стыдными вещами, о взаимосвязи которых с живущими в этом доме женщинами ему и думать бы было болезненно.        Мать передала ему коктейль, всё так же непривычно задумчивая. Он заметил, что она не накрашена, и отметил это в голове на всякий случай. Затем сделал глоток. Кюрасао, Лагуна, можно было и не сомневаться.        Некоторое время они сидели в полумраке и полной тишине. Какой-то сюрреалистичный момент, вырванный из контекста всего сущего. Где-то вдалеке похрипывал поссум; занавески чуть покачивались от лёгкого ветерка.        — Оливия в клинике, — таким же будничным голосом сообщила наконец Мать.        Он даже не сразу понял, о ком она говорит. Сестра. Оливия. Яркая жизнь в Калифорнии, легкодоступная наркота, передоз — и очевидный итог. Николас поймал себя на том, что даже не удивлён. Видимо, и Мать равно так же.        — Великолепный и окончательный, — не отрывая взгляда от планшетки, она подняла свой стакан в знак тоста. — Провал как родителя.        Николас замер со стаканом в руке. Слишком хорошо он знал эту почти не постаревшую за годы женщину, чтобы даже предположить, что эти слова сказаны просто так, или он должен бы неким образом их оспорить. Его она списала со счетов ещё давно, может, когда он едва не истёк кровью в тисках перекладин, может, когда только родился. Он молчал, испытывая сильное желание встать и уйти, но сдерживался, сам не представляя, по какой причине.        — Мам, — заставил он себя выговорить это непривычное слово. Ава Катсарос, мисс Катсарос, на каждом шагу, от всех тех, кто благополучно закрывал глаза на её любовные похождения. Не перечислить, сколько. Может, эта червоточина досталась и ему самому? Как Сестре, Оливии Катсарос, лежащей сейчас под капельницами и продолжающей разочаровывать так похожую на неё мать.        — М? — осведомилась Ава, не поднимая глаз. Всё же называть её так в голове казалось значительно проще.        — Что во мне не так-то? — дрогнувшим голосом спросил Николас, чувствуя себя снова всё тем же зарёванным ребёнком, которого эта женщина когда-то даже умела утешать. По-своему, какой-то блестящей безделушкой, чтобы он перестал всхлипывать при прохожих. Чтобы не давал никому предположить, что мисс Катсарос — вот такая хреновая мать, нашедшая себя в переборе кавалеров и высматривании платьев на очередное свидание.        Он только сейчас заметил морщинки в уголках её глаз. Раньше, наверное, их успешно скрывала косметика. Чуть покрасневшие веки — неужели она плакала? Уж это не вязалось с её образом ни в какой, даже самой крайней, мере.        — А что в тебе «так»? — задумчиво отозвалась Ава вопросом на вопрос.        Он молча поднялся, мирный и неконфликтный, как всегда, выпрямился, глядя на женщину сверху вниз. И внятно чётко произнёс:        — Что-то бы было иначе. Если бы здесь был Отец.        После чего развернулся и двинулся к лестнице.        — Его не было здесь, даже когда ты торчал в этом животе, — безразлично отозвалась она.        Что-то было в этих словах, какая-то информация, резкий подтекст, но Николас так и не смог расшифровать для себя.        Он запер дверь своей комнаты, включил плеер и долго смотрел в потолок. Его охватило болезненно сжимающее грудь чувство, словно бы он — какой-то уродец, гомункул, с глубоко запрятанной внутри неполноценностью, на которую указывал каждый, буде случался некий конфликт. Будто его лишь терпели, не имея возможности устранить от себя как можно дальше, как раз из-за этой неполноценности. Из-за крови этого человека, Отца, текущей в его венах? Из-за вечной печати, клейма этой самой инфанты, иронического и обидного прозвища. В детстве он был похож на девчонку, что изменилось?        Что-то уж да определённо. Он поднялся, скидывая шорты, и выпрямился перед зеркалом. Взглянул на себя, стараясь абстрагироваться от привычных черт. Однако так и не смог придти к какому-то конкретному выводу.        Через несколько дней он впервые исцарапал себе запястья. Не ради каких-то значительных последствий, обычной швейной иголкой, так, чтобы кровь выступила едва-едва, больше болезненно, чем в действительности серьёзно.        На некоторое время это даже помогло. Боль словно притупила постоянно гнетущее его ощущение собственного несовершенства. Несовершенства, с которым, как ни бейся, не вышло бы сделать чего-то; только разве что докатиться до полного абсурда, как мать с её силиконовой четвёркой. Хирургия уж точно не казалась ему верным путём. Шрам можно было бы отполировать, но у него не было на это денег, тем более что полностью бы тот не исчез. Он уже почти что смирился с этой отметиной, даже научился не особо его замечать, скорее беспокоясь, как бы не увидел кто-то другой. Иногда он брал в руки старую фотографию — на ней он стоял рядом с Сестрой и Матерью, плоть от плоти последней и того человека из снов, которого никогда не видел живьём и придумал от начала и до конца. На фотографии он совсем кроха, румяный, улыбчивый. Он и сейчас не утратил этой тёплой улыбки, которая, в общем-то, ему нравилась, как на снимках, так и по ощущениям, когда он шёл по пляжу и искренне радовался плеску волн и тёплому вечернему ветерку. Видели ли в этой улыбке то же самое и другие?        Честно отработав весь сезон, — от стен этой каморки, по недоразумению превращённой в манок для туристов, его уже начинало тошнить, окна на теневой стороне, так что сюда редко проникал солнечный свет, — он подсчитал свои накопления. Результат его приятно удивил: хватало как раз на поездку туда и обратно. Крит. Он прекрасно понимал, что идея о внезапности некой встречи попахивает идиотизмом, но мысль о таких небольших каникулах въелась в его голову слишком прочно и слишком давно.        Он собрал вещи, рюкзак без чего-то лишнего, два комплекта одежды, а куда уж и больше? Паспорт, планшетка и бесконтактный чип. Он никогда не выбирался так далеко, однако Ава не изъявила желания ни останавливать, ни предупреждать о чём-то. Казалось, она уже бросила малейшие попытки притворяться всамделишной родительницей, оставив лишь одно официальное слово в отношении своего родства.        Перелёт доставил ему самое настоящее удовольствие. Николас чувствовал некоторую тошноту с непривычки, но успел налюбоваться в иллюминатор и на Энергосеть, — только сейчас исполненное в проекте «Голубь» наследие великого Теслы, — до этих лет казавшееся всем слишком уж напыщенной шуткой, и на большой Жёлтый Глиссер — совсем далеко, ползущий сквозь облака. Николас разговорился с соседом, пожилым китайцем, медленно подбирающим слова, по всей видимости, не слишком хорошо знакомого ему языка.        — Это необычная для него высота, — возбуждённо заявил Николас и повторил медленнее, дожидаясь согласного кивка. — Сейчас он зондирует нижние слои атмосферы, а через неделю поднимется выше, и уже почти на целый год.        Китаец с расстановкой объяснил, что событие это довольно редкое, и обычно нет возможности увидеть эту громадину просто вот так, из самолёта. Всё же они стараются корректировать его траектории, во избежание каких-нибудь эксцессов. Его сын занимается такими расчётами, и уже бывал на Глиссере.        — Кажется, все бывали на Глиссере, кроме меня, — рассмеялся Николас. Он всегда чувствовал себя спокойнее рядом с такими импозантными пожилыми мужчинами, не вызывающими у него извечного ощущения неполноценности. Уж такой-то не станет осматривать тебя, как курицу перед отправкой в суп, словно бы ты и не человек вовсе, а товар на продажу.        Впрочем, Оливии такой подход наоборот импонировал.        Николас поймал себя на том, что не испытывает никакого интереса относительно судьбы Сестры. Сама реакция его искренне огорчала, дела же Оливии — практически не вызывали отклика в душе. Она так отчаянно стремилась к подобной концовке, кто он, чтобы как-то оценивать такую развязку? Она выбрала свой путь, он же только пытается, хоть и понаделав уже совершенно ненужных, бестолковых ошибок.        Не удержавшись, Николас поделился и тем, что собирается подавать документы на волонтёрство. Может быть, если возьмут, то и на какую-то техническую должность.        — И бог в помощь, — вежливо отозвался китаец. Кажется, первый раз за год, когда хоть кто-то не обрубил все концы, дескать, куда ты прёшься, с твоей-то физиономией. Это окончательно подняло настроение Николаса, будто бы он оторвался наконец от незримых нитей, связывающих его с Золотым Берегом и тамошним круговоротом жизни, не включающим в себя мечты о космических далях.        Выпив стакан пива, Николас задремал под какой-то фильм об основателе проекта «Голубь». Иногда он просыпался, попадая на обрывки интервью этого подвижного мужчины со слегка экзальтированным взглядом. Такому всё нипочём, пожалуй. Ни его рост — кажется, малость побольше полутора метров, особенно уж если сравнить с той махиной, вроде бы, телохранителем, бдительно возвышающимся над ним в каждой сцене. Ни внешность в целом, смеющиеся глаза и пронырливое выражение лица. По всей видимости, нарезка из разных моментов его славы, начиная с заявления об открытии нового способа получать энергию и до последних, где он уже более спокойно излагает возможности повторить Кольцо так же и на Венере. Это вообще реально, с такой-то атмосферой? Или он уже просто заговаривается, окрылённый славой и успехами. Вот ему пожимает руку президент США, а здесь — на фоне Имперского Глиссера, русским патетики не занимать, конечно.        По прилёту Николас почувствовал себя абсолютно расклеенным, хотя и в довольно-таки приподнятом расположении духа. Он не стал мудрить с вероятностью удешевить свою поездку до отеля, взял первое попавшееся такси и досыпал уже там, пропустив все живописные виды.        Поначалу он долго отсыпался в номере. Простенькая гостиница, а не пятизвёздочная махина, да тем и уютнее. Он хотел слышать море, а не рассматривать дорогущий ремонт, и получил того в избытке. На удивление, его совсем не тянуло срочно сорваться и отыскать какой-то прокат сёрфов, этим можно заниматься и дома, уж откровенно сказать. До коллекционирования мест, где поймал волну, он ещё не дорвался. Достаточно было ощущения свободы, приветливых взглядов местных жителей, которые, кажется, принимали его за своего или, по крайней мере, за родственника кого-то из здешних.        Придя в себя, он обошёл каждую улочку, а затем перебрался на пляжи. Перекусил в паре кафе, там, где не оказалось вездесущих голографических экранов. Будто бы вернулся в прошлый век. Еда оказалась вкусной и необычной даже для того, кто всю жизнь и сам прожил на побережье. На него почти не обращали внимания, и Николас с тоской подумал, что осталось всего лишь около двух недель, а, кажется, он мог бы остаться здесь навсегда. Будто с его плеч сняли какие-то железные скобы. Так он себя чувствовал, пожалуй, только катаясь на скутере, да валяясь в гамаке в бунгало у тех забавных наркоманов. Он чётко ощущал теперь, что предназначен этому месту значительно больше, чем родным местам Золотого Берега.        И только отгонял от себя навязчивую тягучую мысль, занимавшую его каждую минуту, как только садилось солнце. Мысль, от которой неудержимо тянуло коснуться себя, дальше и порывистее, через несколько мгновений после чего он вздрагивал и почти что физически ощущал сдавливающий его мысли стыд, словно те рассыпавшиеся в небе над материком обручи. Он засыпал, думая, что он, Николас Катсарос, сын неизвестного Катсароса, возможно, ходившего этими же тропами, дышавшего тем же воздухом, а то и продолжающего делать это и по сей день, — совершенно ненормальный, извращённый и помешанный, слепивший из светлого образа Отца некую патологическую фантазию. Он оправдывал себя тем, что, может, тот и не является его настоящим отцом, и, конечно, осознавал, как глупо это выглядит, придумать человека, чтобы заполнить пустоту неведения, но впоследствии окончательно извратить эту выдумку и начать строить отмазки, ради того, чтобы обелить свои мысли перед некой общечеловеческой моралью.        На пятый день он отправился в самую глушь, на здешние дикие пляжи, озаботившись только несколькими бутербродами в сумке, включённым навигатором на заряженной планшетке, — говорят, что скоро таковую зарядку можно будет производить в любой точке мира без единого провода; как там выразился тот китаец, бог в помощь вертлявому человечку с видео, — и напутствием ресепшиониста, чтобы не забредал в лесистые места.        — Преступность — практически нулевая, — сообщил парень, ощупывая Николаса неуютным взглядом, от которого хотелось накинуть поверх безрукавки ещё и плотную зимнюю куртку, имелась бы она в наличии. — Но всё равно зря не рискуйте.        В любом случае, даже заблудившись, можно было бы вызвать беспилотку-такси. Не то чтобы они были особо здесь распространены, однако на карте просматривались точки доступа к базам. Не в шутку же их тут понатыкали.        Добравшись до берега, Николас долго двигался дальше, утопая в песке ногами в ярких цветных сандалиях. Не лучшая обувь для долгой прогулки, но понял он это уже слишком поздно, чтобы возвращаться. Так что залепил начинающие ныть пятки полосатым пластырем под стать сандалиям, внушил себе, что такую ерунду носили герои греческих мифов, — невесело им, наверное, было без таких медицинских достижений, — и шагал целый час, разглядывая здешнюю природу.        Он совсем не заметил, как облака стали сбиваться в более угрюмые кучи. Солнце светило всё так же ярко, даже излишне ярко, и Николас то и дело поправлял очки — довольно неудобные, купленные в одном из маленьких магазинчиков, так похожих на его место работы. Свои он благополучно забыл дома, как и хоть что-то смахивающее на дождевик, в необходимости которого он убедился, как только стемнело. Одним моментом — будто всё провалилось с поверхности Земли куда-то в преисподнюю.        Нимало не смутившись, он тут же уставился в планшетник, но сеть принялась скакать, как ненормальная, — пока набираешь вызов, успеет слететь раз десять. Он осмотрелся по сторонам, без особой надежды пытаясь различить хоть где-то на горизонте нечто похожее на жилой дом.        — Ну, вот а, — только и успел беспомощно произнести он, как хлынул ливень. Одной толстенной плитой, заколотив по голым плечам и натёртым пальцам ног.        Он даже успел нервно усмехнуться, пока волосы съезжали на глаза, сбрасываемые этим одурелым потоком. Идти назад? Николас осмотрелся, но вполне ожидаемо, что увидел только лишь серую пелену и смутные очертания дороги.        Гайморит, перечислял он мысленно, скользя по размокшей земле. Воспаление лёгких. Переохлаждение? Вполне возможно, даже несмотря на то, что температура ливня была пока что далека от пронизывающего холода. Да уж банально можно и ногу подвернуть, и тогда что?        Давай, поплачь, тоскливо подумал он, в двадцатый раз убирая волосы с лица. Планшетник едва отсвечивал под извергающимися с неба потоками, хорошо, что в своё время догадался взять влагозащищённый. Но надолго ли хватит его выносливости? А выносливости самого Николаса?        Однако всё это казалось неким идиотским приключением, — не такой уж гигантский остров, если идти всё время по кромке воды, так или иначе, на людей рано или поздно выйдешь, — пока он не поскользнулся в первый раз. От души и со всего маху, успев только запаниковать, что съезжает по крутому склону. Дождь словно бы подтолкнул его, давай, маленькая плакса, туда дальше — и в море с обрыва. Он только воскликнул что-то в уже откровенном ужасе, кое-как уцепляясь за липкие обрывки редкой травы.        Но тут же почувствовал сильный рывок, выдёргивающий его практически с самого края пучины. Конец безрукавке — он услышал резкий хруст, хотелось бы верить, что швов, а не костей.        — Держи за шею, — раздался над ним несколько раздражённый голос. Николас не заставил себя упрашивать, только лишь попытался прикинуть, где находится эта самая шея, после чего повис, как утопающий на спасательном круге.        Оказавшись на горизонтальной поверхности, он захлопал себя по карманам. Увы — по всей видимости, планшетник пал смертью храбрых в этой битве со стихией. Николас осторожно выглянул с обрыва вниз, надеясь увидеть валяющийся где-то внизу предмет. Куда там! Если бы и осталось что-то, волны моментально слизывали каждую песчинку метра на три вверх. От мысли, что мог оказаться там сам, он вздрогнул.        — Сейчас опять съедешь, — скучным голосом заметили сзади.        — Там, — Николас быстро повернулся, помахивая рукой в сторону сгинувшей техники. — У меня там передатчик.        На него спокойно взирали плотные очки, окантованные вокруг туго затянутым капюшоном дождевика.        — Пойдёшь искать? — уточнил низкий голос.        Николас помотал головой.        Человек кивнул, дескать, примерно так и думал, после чего развернулся и двинулся дальше, словно бы каждый день ходил так и вытаскивал всяких идиотов из пропасти.        Николас взволнованно затоптался на месте.        — Может, вы вызовете? — жалобно поинтересовался он, не особо рассчитывая, что мужчина услышит его за всем этим шумом.        Тот только махнул рукой, не останавливаясь. Впрочем, широты вариантов для трактовок сейчас особо и не наблюдалось, так что Николас кое-как подобрался, всё так же продолжая скользить по размокшему грунту, и неуклюже пошлёпал следом.        Они прошагали метров триста, если совсем навскидку. Словно два километра во всей этой разбушевавшейся стихии. С другой стороны, дождь оставался дождём, хоть и усиленным раз в двадцать, однако без какого-то безумного ветра или, что было бы ещё хлеще, града. Гайморит и синяки, подумал Николас, вглядываясь в спину незнакомца. Хотя уже и от такого освежающего душа целый спектр эффектов в стиле Шарко. Можно водить на такие причуды природы желающих похудеть и омолодиться.        Он не сразу заметил нечто смахивающее на старый барак, тоже приветом из прошлого века — обычные металлические панели, сложенные на манер кривобокого в меру домика. Словно часть пейзажа, настолько непритязательное и обыденное строение. И, уж конечно, не увидеть издалека — прямо в тон окружающему чернозёму.        Мужчина, казалось, всё это время не обращающий внимания на своего продрогшего спутника, повернулся, давая понять, что неким образом отслеживал его перемещение. Наверное, по хлюпанью сандалий, теперь уже потерявших свою бодрую окраску. Затем просто толкнул дверь, самую обычную, деревянную, — да здравствует близость к истокам, — и шагнул внутрь.        Пару секунд Николас колебался. Какой-то щитовой домик в этой глуши, да кто вообще может жить в таком месте? Преступность — практически нулевая. Практически, напомнил себе Николас. Однако литр воды за шиворотом всё же заставил его передумать, и, сделав глубокий вдох, он двинулся вслед за этим замотанным в нечто брезентово-полиэтиленовое существом.        Внутри помещение оказалось слегка симпатичнее. Очень слегка; какие-то снасти, печь-толстобрюшка в самом центре — даже растопленная! По крыше бешено барабанили капли, хотя в само помещение, по всей видимости, ничего не подтекало.        — Мне только набрать, — безнадёжным тоном попросил Николас, продолжая осматриваться. Мужчина тем временем методично разоблачался, не обращая на него особого внимания.        Наконец он выпрямился, одновременно поворачиваясь и стягивая с лица очки. Николас как-то отстранённо подумал, что его собственные отправились следом за планшетником, долгая ему память.        — У меня не с чего набрать, — кратко резюмировал мужчина и промокнул лицо полотенцем.        Николас удивлённо уставился на своего спасителя, хоть и, по всей очевидности, невольного и не испытывающего сильного восторга по этому поводу.        — Пять дней здесь, — добавил мужчина и бросил ему полотенце. — Всё разрядилось.        Николас едва успел подхватить его. Он продолжал таращиться на этого странного человека. Буквально несколько минут назад он мог бы поклясться, что увидит под грудой дождевика этакого крепкого гнома, бородатого во все стороны и без половины зубов, совсем уж отшельника, куда ни кинь.        Мужчина не отличался особо внушительным ростом, пожалуй, как раз с него самого. Зубы он пока не показывал, бородка же и вправду присутствовала, весьма аккуратно подстриженная, как и волосы на голове. Какая-то нейтральная военная стрижка, на мысль о чём наводила и выправка этого человека. Николас неосознанно подтянулся сам.        — Так вы здесь не живёте? — выдал Николас максимально идиотский в этой ситуации вопрос.        — Простынешь, — заметил мужчина и уселся на старенький стул, явно намереваясь отогреться у печки после недавнего променада. — Ты сам-то как думаешь?        Парень изобразил нечто похожее на натянутую улыбку, продолжая держать полотенце на почтительном расстоянии от лица. Точнее сказать — в чуть отведённой в сторону руке, бережным захватом указательного и среднего пальцев.        — Вы — рыбак? — окончательно убитым голосом предположил Николас и всё же кое-как промокнул лицо. Помедлил — и поерошил мягкой тканью сырые насквозь волосы.        — Любитель, — не стал возражать мужчина.        Теперь Николас заметил и одежду, практически сухой камуфляжный костюм, не считая пары влажных пятен, видимо, оставленных, когда он снимал свою плащ-палатку, или что это там было за чудо стиля. Тот успел освободиться и от тяжёлых сапог, и, что уж совсем не шло ни в какие рамки, — надел нечто похожее на домашние тапочки. Не вот абы что, однако явно удобные, хоть и довольно простого покроя. Все части этой головоломки, кусочки, из которых состоял внешний облик мужчины, — волосы с заметной проседью, однако всё ещё крепкое тело, да и морщинами пока что обзавёлся лишь слегка, — складывались совершенно не в тот образ, который было бы ожидаемо увидеть в такой глуши.        Да он говорил по-английски! С лёгким акцентом, но вполне себе чисто, и на слух явно ловил прекрасно. Ближе к британскому выговору, но точно бы Николас не сказал. К тому же, незнакомец отлично разбирал и его собственные австралийские интонирования. Действительно — военный.        — Можешь раздеться, — милостиво разрешил мужчина.        Николас открыл было рот, но тут же растерялся.        — Я как-нибудь, — пробормотал он, не представляя ни куда девать полотенце, ни стоит ли шлёпать и заливать водой вполне себе чистый пол. — Как-нибудь так вот.        Тот взглянул на него с лёгким скепсисом. Затем поднялся и некоторое время копался в углу, там, докуда почти не доходил свет от масляной лампы.        — Вот, — сухо прокомментировал он, возвращаясь. И тут же протянул парню некий свёрток, оказавшийся таким же камуфляжным комплектом. В общем-то, по фигуре примерно то на то и выходило.        Николас уставился на свёрток со смутным ужасом. Затем — снова на мужчину, и ужаснулся ещё более, встретившись со спокойным взглядом тёмно-синих глаз.        Тот молча впихнул камуфляж в руки парня, глядя будто бы сквозь него, словно задумавшись о чём-то, после чего вернулся на облюбованный им стул, кажется, даже слегка демонстративно развернувшись спиной.        Николас принялся бурно разоблачаться, пока тот не передумал сохранять такое положение. Наспех вытершись предоставленным полотенцем, он подумал несколько мгновений — и решил всё же не избавляться от влажных трусов. Натянул на себя предложенные части одежды — и преобразился во встрёпанного рыбацкого сына, впервые выведенного на какую-нибудь там экстремальную ловлю. Затем кашлянул, демонстрируя, что вполне готов явиться пред очи хозяина дома, и уже без капризов уселся на предложенный стул.        — Никас, — буркнул мужчина и передал ему чашку, в которую тут же налил густоватой чёрной жидкости, на поверку оказавшейся хорошим кофе.        — Николас, — представился парень и не удержался от улыбки. Но тут же пояснил: — Забавно, так созвучно.        Тот только пожал плечами. Решительно ничем не проймёшь этого человека, если на первый-то взгляд.        — Через час кончится, — сообщил Никас и помешал что-то в небольшой кастрюльке. Когда только успел всё это намудрить? Или заготовил перед своим походом по погибающие души? — Доведу. Там, до дороги.        Николас благодарно кивнул. Первое впечатление успело рассеяться без следа. Теперь перед ним сидел вполне обычный мужчина, ну, рыбачит по фану маленько, ну, обустроил себе этот шалаш в глуши. Наверное, он даже и не его собственный, а попросту место ночёвок и укрытия от непогоды для здешних рыбаков. Николас не стал уточнять. Впрочем, чувство ирреалистичности происходящего пока что не торопилось его покидать.        — Спасибо, — спохватившись, вспомнил он. — Я бы совсем там всё.        Мужчина кивнул, не выражая более никоим образом отношения к произошедшему.        — Я сюда с неделю назад приехал, — бросил Николас ещё один пробный камень. — Прилетел. Ходил, гулял. Здесь красиво очень.        Никас молча слушал его, продолжая возиться со своей стряпнёй.        — Сглупил, — честно признался Николас. — Отвлекает всё так, природа здоровская. И дождь так внезапно.        — С запада шёл, — пробормотал Никас, и парень не сразу сообразил, что говорит он сейчас не про себя. — Если б снасти не пошёл посмотреть…        Он не закончил, передавая Николасу миску с чем-то весьма недурно пахнущим. Рыбный суп? И ещё какие-то штуки, овощи, кусочки лука…        — Не отравишься, — иронически пообещал мужчина, видимо, сделав свои выводы из реакции Николаса.        Тот тут же замотал головой, демонстрируя, что съест это угощение во что бы то ни стало. Пусть даже от лука он впадает в лёгкое отчаяние с самого детства.        — Согреешься, — кратко подытожил мужчина.        К удивлению, суп оказался действительно неплохим. Настороживший же элемент рецепта практически не ощущался, придав лишь лёгкого ненавязчивого привкуса. Деревянная ложка окончательно убедила Николаса, что он попал в какой-то другой срез реальности. Хотя, наверное, в этом тоже была некая практическая цель.        Доедая, он украдкой рассматривал Никаса. Очень приятный внешне мужчина, как ни крути, если убрать общее впечатление прочим здешним антуражем, да слегка напряжённое лицо. Может, такая вот профдеформация, кто ж его знает. Не сказать, что классически или как-то там стереотипно красивый, но лицо симпатичное. Небольшая родинка под левым глазом, спокойные синие глаза.        Николас отогнал от себя немедленно нахлынувшие ассоциации. Уж лучше бы снова под дождь, чем сидеть в комнатушке один на один с этим человеком и краснеть при одной мысли, как чётко тот вписался во весь бережно пестуемый годами образ. Мысль то уходила, то возвращалась снова, словно океанские волны, туда и обратно. Николас отвёл глаза, ощущая, что и вправду неплохо согрелся. Даже влажные трусы особо не раздражали. Мог бы он предположить пару недель назад, сидя в своём замшелом магазинчике, владелец которого сам должен был вернуться со дня на день откуда-то из Европы, что вскоре окажется буквально на краю света, застигнутый бешеным ливнем и послушно уплетающий луковый суп? Пожалуй, последнее могло бы показаться совсем уж фантастическим.        Он вдруг ощутил, что окончательно расслабился. Не физически — а словно ушло нечто подспудное, что умудрялось пробегаться наждачкой по нервам, несмотря на погружение в этот новый для него мирок, слегка отсвечивая даже за запахом устриц и лёгким ветерком с утра.        Может, сейчас он спит в номере, а это всё только снится? Располагающий, несмотря на свою угрюмость, мужчина. Оторванность от всего мира под каким-то уж слишком внезапным дождём.        Николас легонько пощипал себя за запястье — и тут же поправил рукав, чтобы не привлекать лишнего внимания к уже заживающим царапинам. Никас заинтригованно проследил за этим действием.        — Глиссеры пока летают, — заметил он. — Проект «Голубь» в самом разгаре.        Николас непонимающе уставился на него. Но почти сразу сообразил.        — Будто на сотню лет обратно, — согласился он. — Очень необычное чувство.        — Поэтому иногда и ухожу сюда, — сказал Никас, внимательно глядя на парня. — Отвлечься.        — Вы ведь военный? — осторожно поинтересовался Николас, отставляя миску. Его волосы успели заметно подсохнуть, и из-за идущего от печи жара завились мелкими барашками локонов.        — Майор ВКС, — без особого энтузиазма подтвердил мужчина.        Николас вытаращился на него, как на второе пришествие.        — Потрясающе, — поражённо выдал он. — Настоящий майор ВКС. Вы же из первой ступени?!        — Типа того, — казалось, мужчина не особенно расположен беседовать на эту тему, но Николаса уже несло.        — И были на МКС!        — Суммарный налёт 1034 дня, — Никас принялся убирать миски.        — А Глиссеры? — Николас даже привстал.        — Алый, Бирюзовый, полгода на Жёлтом, — мужчина иронически взглянул на парня. — Это инспекция?        — Потрясающе, — повторил Николас совершенно убитым голосом. — Я просто собирался вот… Как-то вообще.        Мужчина вновь занял своё место у печи.        — В ВКС? — уточнил он, теперь уже, кажется, с некоторым интересом.        — Куда угодно, — Николас взглянул на него с искренним драматизмом. — Полгода налёта на Жёлтом. Невероятно.        — Они Программу-то открыли, — Никас отхлебнул своего кофе, явно уже остывшего.        — Я подам, — закивал Николас. — На следующий набор — сразу моментально. Просто дело какое…        Он уставился под ноги, прикидывая, как лучше обрисовать сложившуюся ситуацию. Ставший чужим дом? Чересчур для этого задумчивого незнакомца, больше похоже на дурацкую жалобу на несчастную судьбинушку. Отсутствие образования? Сам дурак. Дважды дурак, если учесть аварию на скутере. Огромное желание с самого детства? Вот уж так повод, прям с руками такой ценный кадр оторвут.        — Не особо у меня шансы большие, — признался наконец Николас.        Никас молчал. Наверное, ожидая какого-то внятного продолжения. Но Николас только развёл руками. Что толку разводить демагогию, если что так, что этак. Крошечный шанс на удачу, да такой крошечный, что среди кучи остального дерьма и не заметишь. Обследования. Деньги. Образование — хоть какое-никакое, примитивная шаражка увеличила бы шансы в несколько раз. Но к этому всему — профуканный год, заштопанная дырка в груди. Одно дело — стеснительно верить в успех, одному, наедине с собой в тёмной комнате. Другое — рассыпаться в предположениях самому настоящему майору ВКС. 1034 дня налёта! Да он там жизнь прожил, пока ты тут обжимался на пляже с каким-то мудаком да тусовался со всякими маргиналами.        — Через четыре месяца, — начал мужчина, как-то спонтанно, словно бы решив для себя что-то, то ли оценив внешний вид парня, что удивительно, не устроив этим дискомфорта аки на приёме у уролога. — Открывается лётное училище. Для гражданских.        Николас поднял глаза на мужчину.        — Закрытое, — добавил Никас, изучающий собственные ногти. — В Неваде, собственно говоря.        Было затлевший лучик надежды в душе тут же погас.        — Год подготовки, — продолжал мужчина. — Экстернат, условно скажем. В итоге — пилотируемая миссия на Титан.        Николас округлил глаза, ещё не понимая, к чему тот ведёт.        — Подашь заявку, там всё оплачивается, — подытожил Никас и взглянул на парня. — Только подумай хорошо. Совсем не прогулка под критским дождичком.        — Но как же… — начал было Николас, но умолк.        Мужчина помолчал.        — Подай заявку, — повторил он после небольшой паузы. — Там разберёмся.        Николас молчал в полном восхищении. Практически прямым текстом Никас заявил, что готов в некоторой мере, ну хоть в какой-то там, самой незначительной, и, тем не менее, — составить ему протекцию. Ему, идиоту, едва не отдавшему душу на склонах вполне себе земного острова. Над чем оставалось бы только посмеяться и заметить, мол, да какой тебе Титан? Ходить сначала прямо научись и не соваться, куда не просили.        Или логично полагает, что в случае ноши не по силам, отсеется сам собой? Или попадёт на Титан. Первый серьёзный полёт, накачка опытом, а там уж и остальное приложится. Лотерейный билет в космос, — в Космос! — комбинация чисел на котором будет зависеть теперь только от него самого.        — Спасибо, — кротко прошептал Николас, не представляя, какие слова уместно подобрать к такому моменту, чтобы не разочаровать в своих устремлениях этого старого, — как-то не укладывается, правда, в голове такое сочетание, несмотря на седину и далеко не юный возраст, — космического вояку.        И тут мужчина неожиданно улыбнулся.        Выглядело это, правда, довольно рассудочно, словно нацепил на себя условный знак. Но эффект это произвело потрясающий. Возле глаз возникли чёрточки морщинок, не наводящие на мысль о возрасте, а скорее — как нечто индивидуальное. Два росчерка — по краям рта. Этот просвет среди облаков продолжался недолго — и через несколько мгновений перед Николасом сидел всё тот же мрачноватый майор. Однако теперь уже Николас не сумел бы вернуться к изначальной опаске в общении с этим человеком. Очень приятная улыбка, и тут же — незримые тучки на лице, и всё это не просто так.        Не умеют так улыбаться какие-то обозлённые на всё и вся вокруг люди. Или окончательно уставшие от жизни, до такой степени, что готовы выбираться в безлюдные места, чтобы только не видеть вокруг опротивевшие физиономии.        — Дождь кончился, — заметил Никас, и Николас сообразил, что и не заметил, как это произошло. — Чуть раньше вышло.        Николас кивнул, принимаясь собирать вещи. Кажется, мужчина наблюдал за этим с привычной уже иронией. Словно бы вот-вот собирался сказать, мол, ну что, получил отмашку — можно и бежать.        — У меня есть квадроцикл, — добавил мужчина. — Если ты не сильно торопишься.        — Но, это ведь... — растерянно начал Николас.        — Под дождём толку от него мало, — невозмутимо возразил Никас. — Или бы оказались где похуже, чем тот твой обрыв.        Поучи ещё майора адекватности, подумал Николас и поднял руки в жесте капитуляции.        Когда они вышли наружу, солнце уже проглядывалось за разбегающимися облаками. Николас прикинул, что сейчас бы даже не сообразил, с какой стороны они пришли. Уж тем более бы не нашёл этот домик, если бы захотел сюда вернуться. Кстати, и само строение оказалось не таким уж и страшноватым, как смотрелось под ливнем. Блестящие планки, плотно пригнанные одна к другой.        — Ракетный сплав, — удивлённо сказал Николас. И даже потрогал рукой.        Мужчина хмыкнул, выпрямляясь от бензобака.        — Улучшенный B95, — продолжал парень, рассматривая ребристую, «вафельную» поверхность. — Новые разработки.        Он заметил, что Никас смотрит на него с уже привычной усмешкой.        — Списанный, — согласился мужчина и жестом предложил забираться на квадроцикл. Вроде бы, он оказался положительно удивлён осведомлённостью совсем молоденького потеряшки, случайно выловленного им под дождём.        Николас разместился позади. Пока Никас заводил двигатель, парень в лёгком смятении рассматривал его затылок. Снова зашевелилась казалось бы ушедшая на задворки сознания мысль. Многовато совпадений; синие глаза, волосы — ну, пусть не пепельные, а, как это называется, — соль с перцем? Возраст.        И Крит.        Квадроцикл рванул вперёд, и Николас уткнулся в спину мужчины, ощутив совсем уж неуместное смущение. А что, если вдруг? Что если все догадки выросли из неких обрывков детских воспоминаний? Что-то промелькнуло от Авы, — он с лёгкой паникой подумал о том, что не хотел бы, чтобы она вовсе когда-либо приближалась к этому человеку. Тревожный звоночек, между прочим, особенно — в такой близости от майора Никаса, — с какой фамилией?        У Николаса чуть волосы дыбом не встали.        — Свалишься сейчас, — раздалось от мужчины.        Николас поспешно уцепился плотнее. Честно говоря, он бы вообще так весь день просидел, если бы не лёгкая дрожь, словно иголочками по всей коже. Впору вздрогнуть — да и действительно скатиться на дорогу, переломав по такой скорости половину костей.        Слишком невероятно. И, в то же время, словно бы так и задумывалось. Годами, каждым мгновением, когда Николас старательно вырисовывал в голове этот невозможно чёткий образ. Он задержал дыхание. Да, правда же, совсем ребёнком — этот самый человек, словно молния на забитой под кучу наслоившихся позднее воспоминаний картинке. Николас сидит у него на руках, господи, заплаканная инфанта. А Ава плачет и ругается, он не помнит, какими именно выражениями, что-то злое, резкое. Очень грубое. Будто винит его в чём-то. А Николас перепуган всем этим шумом, он пытается цепляться за этого большого спокойного человека, как сейчас, не желая отпускать и прижимаясь щекой к колючим орденам.        Не было, даже когда торчал в том животе?        Неужели она настолько жестокая и лицемерная?        Глаза заслезились против воли. И он не узнал его? Да откуда бы узнать, мало ли на свете кудрявых светловолосых пареньков. Пусть и стыкуется по возрасту. Николас вспомнил, что даже не назвал мужчине свою фамилию. Он буквально окаменел, только лишь пытаясь не свалиться от избытка эмоций.        — Тут, — сообщил мужчина, одновременно затормаживая квадроцикл.        Николас осторожно отлепился от него, спускаясь на землю на негнущихся ногах. Никас успел аккуратно придержать его, попросту спрыгнув вниз.        — Ну, что? — осведомился он, снимая солнечные очки.        Николас взглянул на него каким-то стеклянным взглядом. Словно через пелену, сквозь шторку в ванной.        — Как тебя звать целиком-то? — Никас легонько коснулся его плеча, видимо, списав эту заторможенность на слишком быструю езду.        — Катсарос, — пробормотал Николас совершенно чужим голосом. Сглотнул и поправился: — Николас Катсарос.        Мужчина взглянул на него, чуть сощурившись, словно какая-то мысль проскочила мимо, но тут же истаяла где-то в космическом вакууме.        — Хорошо, Николас Катсарос, — одобрил он. Кажется — или в его взгляде мелькнула лёгкая печаль?        Николас смотрел на него во все глаза, не понимая этой нейтральной реакции. Ну, не совсем уж нейтральной, однако, всё равно какой-то смутной, несвойственной, насколько он успел приглядеться к этому человеку.        — А как вас, — выдавил он из себя. — Майор?        — Выпьешь за меня в баре? — мужчина почесал щёку. — Майор Никас Ипсиланти, элитный резерв европейских ВКС.        Несколько секунд Николас поражённо рассматривал мужчину.        — Ипсиланти? — уточнил он.        Тот только поднял брови.        — Кажется, видел в новостях, — выдохнул Николас, мысленно кроя себя самыми обсценными словами.        — Разве что в архивных сводках, — мужчина ещё раз похлопал его по плечу. — Через четыре месяца.        — Я запомню, — упавшим голосом отозвался Николас. Почему-то стало жутко стыдно смотреть теперь Никасу в глаза.        — Если не передумаешь, — мужчина вернул на нос очки, снова превращаясь в того угрюмого рыбака, далёкого как от ВКС, так и от любых космических отраслей.        Некоторое время Николас смотрел, как квадроцикл удаляется по дороге, разбрызгивая не успевшую ещё подсохнуть грязь. В голове всё смешалось в полную кашу. Если бы оставалось малейшее сомнение, хоть самый грамм, частичка в вес электрона, он бы крикнул что-то. Совсем по-глупому побежал бы за рассекающим раскисшую дорогу квадроциклом.        Но это имя явно значится в военных архивах. Можно даже проверить — как только доберётся до номера и включит тамошний планшетник. Иначе бы это оказалось слишком уж абсурдной шуткой.        Сон разума много чего рождает, конечно уж. Но — такие чёткие и детальные моменты из ниоткуда? Галлюцинация, выдумка, замещённое воспоминание, которое, может, и было в действительности, только ведь же не с этим человеком? Как мог быть вовсе связан майор, — ну, пусть тогда ещё не майор, офицер или кто там ещё, — с обычной австралийской семьёй? Ну, необычной, довольно гаденькой, честно говоря, семейкой. Да тем и более.        Он только сейчас сообразил, что так и стоит в камуфляжном комплекте. Юный траппер, охотник за приключениями. Его вдруг озарила смутная догадка, и Николас скосил глаза на нашивку на груди.        Ὠκεανός. Крупным шрифтом. Даже, надо сказать, слишком вычурным для военной формы.        И чуть ниже, чётким и по-военному чеканным — Никас Ипсиланти. Продублировано на греческом, надо же, и не знал, что у них так положено. Хотя, может, это веяние последних лет. Или десятилетий. Пока возился со своими технарскими книжками, даже не задумался о том, чтобы подучить систему званий и отметок в Объединённом Космическом Флоте.        Он рассеянно погладил выведенное ниже Νίκας Υψηλάντη. Стоит ли передать форму обратно, неким образом, хоть бы и предупредить кого-то на почте? Он же забирает почту? Или поискать по справочнику.        — Спасибо, — повторил он сказанное ранее, больше для себя, то ли вслед давно скрывшемуся за горизонтом квадроциклу. И стоял так ещё некоторое время, бесцельно всматриваясь вдаль.        Он сделал глубокий вдох и слабо улыбнулся, вспомнив улыбку мужчины.        Четыре месяца.        И, всё ещё пытаясь разогнать смутные сомнения, повернулся и побрёл в сторону отеля.