N7: Координаты «Скайхолд»

— Значит, Себастьян был прав. Фенрис вздрагивает, но не оборачивается. Ему не нужно делать этого, чтобы знать, кто стоит в узком проходе между несколькими рядами скамей в смехотворных размеров церквушке. Как ей не нужно, чтобы он скидывал с головы капюшон дорожного плаща, чтобы знать, что у стоящего у алтаря мужчины пепельно-белые волосы, тяжелый взгляд и тело изведено белесыми клеймами. Она не ждет, что он ответит ей. Причин на это может быть целое множество — начиная его нелюбовью быть пойманным в неудобном для него положении и заканчивая глупостью любых попыток отрицать подмеченный ею факт. Но Джейн в ответе и не нуждается. Какое-то время она стоит позади, молча наблюдая за тем, как он зажигает свечи. Огоньки слабо рассеивают сгущающийся сумеречный полумрак, но его силуэт будто лишь четче проступает перед ней, яснее виднеются его опущенные плечи и голова. В их путешествиях — в их бегах — ей нередко доводилось видеть его уставшим, как бы он ни пытался скрыть это. Однако подобного измождения, сквозившего в его фигуре, она не замечала никогда ранее — это усталость человека, на которого давит грузом не тяжелая дорога или бессонные ночи, проведенные на ногах; к земле его тяготят сожаления и горести, исказившие душу. И он ищет от них спасения в придорожных церквях и небольших святилищах, встречающихся им на пути. Ускользает туда, когда ее одолевает дрема, пытаясь избежать неудобных вопросов. Но, в конце концов, Шепард больше не может притворяться, что ничего не видит. — Зачем ты делаешь это? — наконец она нарушает тишину. Вопрос довольно глупый, потому что она сама могла бы подобрать ответ, но… ей хочется понять. — А ты как думаешь? — после паузы отвечает эльф. Голос его ровный и негромкий, но выражение лица все еще не видно. — Я не… — пауза. — Мне казалось, ты не приверженец этой веры, — чуть неловко бормочет Джейн. Ей доводилось слышать, как он говорил о философии Кун, и даже отстраненно рассуждал о том, что, быть может, никакая вера не истинна и все, что имеет значение — личный выбор и решения, которые мы принимаем, не следуя никаким писаниям, кроме собственной совести. Все равно каждый сам для себя определяет меру достойного. Слышится приглушенный смешок. Наконец он оборачивается, и капюшон сам соскальзывает на плечи. — Так и есть. Тусклый свет свечей мягкими отсветами путается в его взъерошенных волосах. Шепард быстро ловит его взгляд, замечая, как при таком освещении их изумрудная радужка кажется гораздо темнее — почти черной. В точеных, едва не острых чертах лица тенью залегает какая-то тоска, от которой сердце ее на мгновение болезненно сжимается. Всегда собранная капитан Шепард стискивает рукой спинку ближайшей скамьи так, что костяшки белеют. По необъяснимым причинам видеть страдания — физические или душевные — хмурого эльфа ей было всегда слишком тяжело. Чересчур. — Но я захожу в эти церкви, потому что… — он осекается, поджимая губы. Делает медленный шумный вдох. — Потому что не знаю, что мне еще сделать. Шепард вопросительно вскидывает брови, но вслух переспросить не решается. Есть что-то слишком откровенное в сказанном, будто признание слабины, на которые обычно он был весьма скуп. — Каков твой Бог, Шепард? — вдруг спрашивает он, заставая ее врасплох. Джейн пару раз моргает. — Не знаю. Не думаю, что я бы назвала себя верующим человеком. — Но символ твоего народа, какой он? Он… справедливый? Всепрощающий? — Фенрис делает в ее сторону шаг. — Он дает шанс искупить грехи и облегчить душу? — Как и многие другие боги, разве нет? — хмурится Шепард. — Люди не станут верить в того, кто не даст им надежду на лучшее. — Надежду, — усмешка, соскальзывающая с его губ, сочится горечью. Он снова отворачивается от нее, опускаясь на одну из скамей у алтаря, и какое-то время смотрит на ряд свечей, чьи робкие огоньки чуть колышутся от невидимого сквозняка. — Я сделал много вещей, которыми не горжусь. Научился жить с ними, думая, что это жестокая жизнь порождает жестоких людей, что у меня просто нет другого выбора, если я хочу добиться свободы и покончить с прошлым. Но… вот оно. Мое прошлое давно позади. Да, мы в бегах, да, не все гладко, но это уже совсем другое. Ничто не сравнится с агонией и злобой, которая изъедала мне душу, пока Данариус не рухнул у моих ног. Так что я получил, что хотел. Так почему же мне так гадко, Шепард? Ее шаги едва слышны в воцарившейся тишине. Она садится на скамью в ряду позади него, осторожно опуская руку на его плечо. Фенрис вздрагивает, но не пытается отстраниться. Кожа его горит, и она чувствует это даже сквозь плотную ткань плаща. Видит, как тускло начинают мерцать лириумные метки, ведущие линии вверх по открытой шее. Их голубоватый свет всегда напоминал ей такое знакомое биотическое свечение. И это было какой-то неуловимой связующей ниточкой между ними. В ее глазах он не был порождением издевательств, не был рабом, не был зверем, которым его так часто называли. Он был просто Фенрисом. — Потому что у тебя не каменное сердце, — наконец отзывается она негромко. Пальцы чуть сильнее сжимают его плечо. — Лучше бы это было не так, — сипло отвечает он. — Лучше бы это было не так, и тогда я не чувствовал бы вину. — Фенрис, ты не виноват в том, что хотел отомстить, — Джейн пытается оборвать зарождающуюся линию самобичевания. Они никогда не приводили ни к чему хорошему. — Не виноват в том, что с тобой сделали, и не твоя вина… — Так ли это, Шепард? — резко перебивает ее эльф. Он вдруг оборачивается к ней, глядя с непередаваемой смесью чувств в ее смягченное неровным светом свечей лицо. — Я не виноват в том, что хладнокровно убил тех, кто спас меня и помог осознать, какова может быть на вкус свобода? Что добровольно раз за разом отказывался от самой идеи не чернить больше душу, продолжая уничтожать тех, кто, так или иначе, причинял мне боль, потому что думал, что это принесет облегчение? Что их окровавленные трупы выстелют мне дорогу к лучшей жизни? Шепард, это я, это все я… Мой выбор! В какой-то момент он снова оказался на ногах и слова лились из него быстрым потоком, будто воды ледяного горного ручья. Шепард смотрит на него снизу вверх, не отводя взгляда и даже не моргая, но вовсе не потому, что так на нее действовало услышанное. Она знает о том, через что он прошел и что сделал, чтобы оказаться здесь и сейчас — рядом с ней, в бегах из Киркволла, подернутого завесой огня и хаоса. Но он в самом деле винит себя, и не ожидавшая этого Джейн не может остановить его залп признаний. — Я сам позволил всему, что со мной сделали, определить меня, как бы ни силился доказать всему миру обратное. Показать, что я — не тот, кого пытался создать Данариус. Не чудовище, не цепной пес, волк или кем он там меня считал. Но в конечном итоге именно он я и есть — загнанный и скалящийся зверь, оружие в руках собственной ненависти. Этими руками, Шепард! — он поднимает ладони и она осознает, что метки его разгораются, будто каленое железо. Хриплый голос почти дрожит — ни то от боли, ни то от ярости, сквозящей в каждом выплюнутом слове. — Этими руками я вырывал сердца. Вырвал сердце собственной сестры. Оно еще билось в моей ладони, горячее и почти живое, а я в тот момент не почувствовал ничего… — Фенрис… — Зато теперь все возвращается сторицей и я чувствую себя так, будто я весь в крови, весь, и ничто ее не отмоет… — Фенрис, — повторяет она, поднимаясь следом и подходя, наконец, к нему совсем близко. — Какие боги спасут от этой тяжести, скажи? Кто замолвит слово за такую душу… Он замолкает, когда она резко подается вперед и заключает его в объятия. Шепард чувствует, как его лихорадит в ее руках, как дрожь пронзает напряженное тело, а грудь тяжело вздымается, выдавая быстро и больно колотящееся о грудную клетку сердце. От прикосновения к светящимся меткам кожу сперва покалывает, а потом жжет, но она не обращает внимания, успокаивающе проводя ладонями по его плечам, с которых соскользнул плащ. Слышно, как Фенрис сквозь зубы втягивает воздух, борясь с собой и все еще рвущимися на волю неоформленными словами, но потом, в какой-то неуловимый момент, он затихает и медленно опускается на колени. — Я, — шепотом отвечает Шепард, когда он утыкается носом ей в живот и она чувствует его руки на пояснице. Она запускает пальцы в его растрепавшиеся, чуть взмокшие волосы, позволяя прижаться крепче. — Я замолвлю, Фенрис. Спустя мгновение она тоже опускается на колени, и когда их лица оказываются на одном уровне, она целует его горячий лоб. — И я обещаю тебе то, что ни один бог не может пообещать. Фенрис открывает глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. — Я всегда буду рядом.