N7: Координаты «Скайхолд»

— В моем цикле примитивы носили на себе большее количество одежды. Ведьма вскидывает бровь, даже не потрудившись повернуться в сторону последнего протеанина. — Про ваш цикл отрадно мне слышать, особенно беря во внимание то, что из него ты один лишь остался. Явик устало моргает. Ведьма была абсолютно непробиваема, и на все его своеобразные подколы просто бросала пару не менее обидных фраз, которые, по ее мнению, могли бы задеть того, кто очнулся через пять десятков тысяч лет после того, как всю его расу уничтожили. — Приятно так же полагать, что ты переживаешь, как бы я не замерзла в этой глуши, — она опускает голову вниз, открывая книгу, небрежно перелистывая страницы. Явик опускается на колено, прикасаясь рукой к земле, стараясь прочесть то, что она хранит в себе, пытаясь занять себя чем-то, что не приведет к очередному разговору с Морриган. — В моем цикле женщины не позволяли себе разговаривать с мужчинами в таком тоне, — бурчит он себе под нос, ловя остатки ушедших эпох, скрытых глубоко в земле. — Быть может, поэтому и не выжили они? — интересуется ведьма, не отрываясь от книги. — Благоговение и пресмыкание перед теми, кто возомнил себя сильными мира сего никогда не приводит к результатам положительным. Явик, покосившись на нее, внезапно поднимается и подходит, накидывая ей на плечи перехваченный по дороге плед. — В моем цикле не было жары, а ты ведешь себя так, как будто в вашем присутствует только она. Морриган наконец поднимает голову, и, легко дернув плечами, скидывает с себя плед. — Истинная жара и страсть сидят глубоко в душе, не вмешивая сторонние раздражители, — медленно произносит она, глядя на Явика. — Истинная жара — это около 90 градусов Цельсия в тени, глупый примитив, - Явик раздраженно набирает что-то на омни-туле. — А страсть? Единственной страстью воина должна быть страсть к победе. Морриган закатывает глаза. — Дошли слухи до меня, что в этом мире больше некого побеждать, — она складывает руки на груди. — Быть может, старый солдат наконец отдыха заслуживает. Он вдруг замечает, что ее глаза чем-то неуловимо напоминают его собственные: золотой отлив радужки, презрение во взгляде из-под полуопущенных век, которого он не встречал ни у одного примитива из всех тех, что ему удалось повидать. — Отдых мне не положен, — отрезает он, складывая руки на груди, невольно копируя ее позу. — Всем отдых положен, — и эта властность в ее голосе, никогда его не покидающая, становится будто бы резче, как ясный росчерк молнии на почерневшем небе. — И на что ты намекаешь, ведьма? — Явик не хотел признавать, что речи Морриган частенько вводили его в ступор своей излишней образностью и метафоричностью, а уж намеков в этом цикле он совсем не понимал. — Усилить чувства могу, лишь доверься мне, — она касается его обеими руками, и он прикрывает глаза, внезапно обнаружив, что прикосновения ее не такие уж и неприятные. Тонкие пальцы ведут невидимую дорожку от напряженных плеч, вниз по широкой груди, еще ниже, ловко подцепляя тяжелый пояс. Такой жирный намек не ускользает даже от, казалось бы, далекого от столь низменных порывов Явика. Он смиряет дикую женщину наполовину вопросительным, наполовину требовательным взглядом. — Коль уж меня нарек ты примитивом, — внезапно почти мурлычет Морриган, позволяя себе прильнуть ближе, — То и взывать имею право к примитивному, не так ли? Крыть протеанину, очевидно, нечем, потому что, не проронив ни слова, он позволяет ведьме разобраться с поясом и даже опуститься на колени, когда до него вдруг доходит смысл сказанного ею ранее. Это вам не 90 градусов в тени.

***

Позже, когда Явик будет рефлексировать по поводу произошедшего, он будет уверен, что это его величественная аура высшей расы и сильный образ настоящего воина не оставили ни малейших шансов примитивной женщине. Крайне искусной в определенных вещах, но, все же, примитивной. И никакое презрение в ее взгляде (после этого только усилившееся), ни одна колкость или витиеватая попытка задеть его за живое не вселит в него сомнения в том, что удовольствие, которым они любезно поделились друг с другом — его заслуга. В конце концов, его народ оставил правильного протеанина. И он мог быть не только гневом и голосом. Впрочем, разражаться речами и говорить в принципе оказалось и не нужно. В конечном итоге, лежа на кровати (которые в его цикле были удобнее, добротнее и вообще сна на них хватало на неделю) и наблюдая за тем, как человеческая женщина собирает в пучок темные, будто космические просторы, волосы, он позволил себе только одно, отпущенное с легкой усмешкой, замечание: — Отрадно знать, что хоть что-то примитивы делают хорошо. Морриган, заполучившая желаемое, и от того сменившая благосклонное настроение на привычную скорлупу, недовольно повела плечами: — Ни словом более. И, бедрами покачивая, удалилась. И это, к слову, тоже сделала хорошо.