N7: Координаты «Скайхолд»

— Гаррус Вакариан. — Мариан Хоук. Они соприкасаются руками, продлевая рукопожатие буквально на мгновение, и их лица — разные до невозможности, но в этот момент неуловимо похожие — трогает неуверенная улыбка. — Не слабо, — говорит девчушка-воробей со взъерошенной копной коротких смолистых волос и выпирающими лопатками. Турианец кивает, клацнув еще не покрытыми колониальными метками мандибулами. — Твоя очередь. В следующую минуту они уже разбегаются в разные стороны, зная, что лучше им дать деру до того, как объявится компания хулиганья, объявившая на них охоту. В легких режет, глаза слезятся, а в сознании пламенеет одна ясная мысль — нет ничего ужаснее ребяческих дворовых войн.

***

— Не боюсь, не боюсь, не боюсь, — шепотом твердит Хоук, сжимая в руках рукоять короткого кинжала. Ей все твердят, что у нее есть дар — что она особенная, совсем как отец, возвышающийся в ее глазах, подобно скале, и что однажды она сможет обратить этот дар оружием, и никто не посмеет ее обидеть. Вот только есть все на свете — разбитые костяшки, снова рассеченная губа, кинжал, который Гаррус подарил ей, говоря, что девчонке надо защищаться. Все есть. Кроме обещанного дара. И она покрепче сжимает рукоять. Гаррус не всегда бывает рядом, и это убивает ее так же сильно, как и его. Они будто откопали друг друга среди бесполезного хлама окружающего мира, урвали себе то, на что прочим так часто плевать — дружбу, опору, поддержку. И, стоя плечом к плечу, они могли бы бросить вызов и высшему дракону, если бы только он ляпнул, щелкнув мандибулами: "Слабо, Хоук?" И ей не слабо. С ним — никогда не слабо.

***

Из тени выходят трое мальчишек в потрепанных робах. Хоук приказывает себе не бояться — они всего лишь дворовая шпана, один из них даже младше нее. Вот только уговоры не действуют. В сознании перепугано мелькает: Гаррус. — Он тебе не поможет, — противно ухмыляется самый высокий мальчишка. Хоук инстинктивно отступает назад, и воробьиное сердечко колотится о ребра. Что они с ним сделали?.. — Получай! — рявкает Хоук, рванувшись к мнимому главарю, и в ее тощей руке мелькает блеск лезвия. Но мальчишка ловко отступает в сторону, перехватывая костлявое девчоночье запястье, и кинжал с жалобным звуком ударяется о землю. Он тебе не поможет. ...когда эти ублюдки уходят, довольные пустой победой над жалкой человеческой девчонкой, брошенной в переулке с разбитым носом и разорванной льняной туникой, она только шепчет: Гаррус. Он приходит слишком поздно. Одновременно напуганный и злой, он чувствует, как его охватывает почти лихорадочное желание избить до полусмерти каждого, кто тронул ее, но бесполезное чувство только жжется и колется внутри. Она поднимает голову, встречая его взгляд, в котором сквозит целый спектр эмоций, и, на свою беду, цепляется за боль. — Не можешь без меня, а? А спорим, тебе слабо видеть, как я истекаю кровью, и ничего при этом не чувствовать? Гаррус отшатывается. Слабо ли? В этой чертовой игре должны были быть какие-то границы. Вот только они сами их не установили.

***

Хоук вертит в руках кинжал, что чудом еще не торчит из стены напротив. Бесполезная железяка, на замену которой пришло то, что уж точно всегда будет с ней — магия, бурлящая и кажущаяся безграничной, никогда не подведет. Никогда не опоздает. Ей твердят, что она опасна и непредсказуема, а Хоук только и знает, что думать о том, как обратить ее в оружие. Гаррус взял с нее обещание, что она не станет влазить в драки до тех пор, пока не сможет дать отпор. Не брал на слабо, не подначивал, но ей было все равно — это все так же было спором. Годы шли, а ребяческая игра не давала ей покоя. Потому что ей никогда не будет слабо. Вот только что, если и ему тоже?

***

И годы спустя все идет наперекосяк, только уже она опаздывает на помощь к нему. В легких режет, глаза слезятся, а в сознании пламенеет одна ясная мысль — нет ничего ужаснее взрослых войн. Когда она добирается до заброшенного здания в забытом всеми богами квартале, кровь из рассеченной брови заливает глаза, а все такое же воробьиное сердечко гулко колотится о ребра, скованные стальным нагрудником. Гаррус не видит ее — слышит. Торопливые шаги и лязг металла, когда она падает рядом с ним на колени, трясущимися пальцами касаясь расползающейся лужи темно-синей крови. — Гаррус, — зовет она, заставляя его раскрыть с трудом глаза, чтобы увидеть ее знакомые черты лица, подернутые пеленой. Но ее здесь быть не могло — годы реальные и световые разделяют ее дом и эту чертову заброшку, где он, разумеется, в самый последний момент может вспомнить только о ней. Поэтому он может позволить себе прохрипеть, подавляя кашель: — А, Хоук, — с едва слышным шипением он поднимает руку, чтобы попытаться стереть с ее щеки кровавые следы, но только проводит когтем по переносице, оставляя алую отметину. Вторит ее так и незабытым дурацким словам, обращаясь к девчонке из собственной памяти: — Не можешь без меня, да? Наверняка тебе слабо видеть меня, истекающего кровью, и ничего не чувствовать. Хоук застывает, и лицо ее становится непроницаемым — еще одна монета в счет воспаленного бреда. Хоук не умела быть хладнокровной. — Знаешь, — сипит он, снова закрывая глаза. — А ведь я почти готов был признаться, что мне слабо... И снова лязг, и снова торопливые шаги. И только когда через несколько минут сознание чуть яснеет и он чувствует что-то в своей руке, до него доходит, что игры разума здесь ни при чем. Он сжимает рукоятку знакомого, оставленного здесь ею ножа.

***

Она находит виновных быстро — быстрее, чем смела надеяться — и кинжал ей больше не нужен, чтобы дать отпор. Руки ее, перепачканные в темно-синей крови, все так же тонки, но злоба импульсами посылает в них силу, способную вывернуть вековые деревья с корнями и разнести по камешкам весь квартал, в котором скрылись наемники. Когда ее окружают храмовники, весь переулок — сплошной багрянец, пылающий отражением внутренней ярости. Слабо ли ей? Слабо, конечно же, слабо.

***

У дней, идущих один за другим, темп неспешный и размеренный. В Круге, пожалуй, не так уж плохо, как ей когда-то казалось — она здорова, сыта, и ее почти не тревожат, обращаясь разве что за предметами из хранилища, дверь в которое извечно у нее за спиной. И только взгляды чужие скользят по ней быстро, небрежно, будто минуя пустое место. Только ее это не беспокоит вовсе. Ее не беспокоит ничего.

***

Ворвавшись во двор, он видит ее почти сразу — острые плечи, торчащие лопатки, чуть отросшие угольно-черные волосы. Его девочка-воробей. Он нашел ее, отринув все прочее, едва встав на ноги. Нашел. — Хоук! — преодолеть последние несколько метров оказывается самым сложным. Рука ложится на костлявое плечо, заставляя обернуться, и он сжимает ее в объятиях, не давая первой сказать ни слова. — Я думал, мне придется искать тебя даже в чертовой Тени... — Тени теперь — просто тени, и меня это вполне устраивает, — голос ее бесцветный, а взгляд легко соскальзывает в сторону. — Что?.. — несколько мгновений растягиваются в световые года, пока он не отводит в сторону ее растрепанную смольную челку, скрывающую солнечное клеймо. Когти его больно впиваются в плечи, но она даже не морщится. Нет. Нет, нет, нет. — Не слабо, — вдруг говорит она. Гаррус вздрагивает, склоняясь ближе. — Ну же, — от нескрываемой мольбы в его голосе она могла бы усмехнуться. Но не усмехнулась. — Я помню, — голос ее все так же ровно-бесстрастен. — Ты говорил, что мне слабо ничего не чувствовать. Только не помню, почему это было важно. Гаррус отстраняется. - Мариан, — тихо произносит он, сжимая ее руку. Ее никогда не произносимое имя почти жжется на языке, — Пожалуйста. Мариан, ты... помнишь, что ты?.. — Я все помню, — говорит Хоук, глядя на него ничего не выражающим взглядом. — Просто не чувствую. В голове у Гарруса бьется одна строчка из дурацкой песни, которую давно, еще в детстве, она напевала, рассказывая ему о ей подобных. "На губах улыбка, а в груди кошмар." Усмирение. Она бесцветно улыбается и его сердце ухает куда-то вниз. Только не она. Только не сейчас. — Мне плевать, — резко говорит он, и тянется к винтовке за спиной. — Ты уйдешь со мной. — Я не могу покинуть башню, — равнодушно произносит Мариан, но не сопротивляется. — Плевал я, говорю же, — огрызается Гаррус, когда раздается щелчок перезарядки. И никаким магам его не остановить.

***

— Посмотри на звезды, Хоук. Просьба Гарруса проста и тиха, и он садится рядом, касаясь плечом ее плеча. Она не отстраняется, как и обычно — ничто не побуждает ее сопротивляться, возражать, отталкивать его или прогонять. И это было хуже всего. Он не мог найти способа спасти ее. Не мог вернуть себе ту, прежнюю Хоук, и воскресить ее не могли даже их прежние излюбленные места, его затертые шутки и рассказы, ее любимые звезды, которые она считала, сбиваясь на пятом или шестом десятке. Все было бессмысленно. — Нет смысла тратить время на наблюдение за звездами. Нам стоит поспать, если ты хочешь продолжить завтра путь, — говорит Хоук, не поднимая головы. Гаррус качает головой. Не стоило надеяться, что это сработает. — Спокойной ночи, — жесткий поцелуй царапает ее висок, но Хоук даже не меняется в лице, не оборачиваясь, когда Гаррус скрывается в палатке. Он засыпает почти сразу, утомленный раздумьями о том, как вытащить ее из этого мрака, в котором она оказалась, в глупой надежде, что во сне к нему придет ответ. Каждый вечер он надеется, что утром она сама разбудит его, и он снова увидит ее знакомое улыбающееся лицо. И все без толку. Позже Хоук тенью проскользнет в палатку, замирая над ним, скованным тревожным, но глубоким сном. И сложит руки на груди, горько усмехаясь. Он ведь даже и не подозревает о том, что происходит. Она ляжет рядом, тонкими пальцами пробегаясь по глубоким шрамам, и пообещает себе, что завтра обязательно ему расскажет, что все это — фокус, уловка, не более. Что клеймо на лбу — обман, спасший ей жизнь, в который она заигралась. Заигралась, пытаясь доказать, что ей, черт возьми, не слабо. Не слабо. Вот только и это всего лишь уловка.