Мародёры. Быть предателем

Блэк

      Я предатель.       Как такое может быть?       — Тебе нужно переписывать быстрее, если ты хочешь успеть к утру, — поверх огромной скомканной карты звёздного неба смотрит на меня Питер. Питер — единственный, кто со мной разговаривает.       То есть вообще-то, конечно, бойкот объявили только Римус и Джеймс, всему остальному Хогвартсу никто со мной общаться не запрещал. Но посмотрим правде в глаза: мне плевать на остальной Хогвартс.       Питер — единственный, кто со мной разговаривает, но я ни капли ему не благодарен, меня это бесит. С какой это вдруг стати он такой нейтральный? Разве его политика не в том, чтобы принимать сторону сильных? Так Поттер с Люпином сильнее: их двое, я — один.       Впрочем, я думаю чушь. Хвост, наконец, взрослеет. А вот я? Сижу, злопыхаю тут, когда сам во всём виноват.       Я всё слил. Облажался по полной. Мне доверили нечто серьёзное, мне друг открыл свой секрет, от сохранности которого зависит его судьба, — и что я сделал? Выболтал главному врагу. Как это называется, если не предательство?       Пит прав, я ни черта не могу сосредоточиться, уже в пятый раз перечитываю абзац и не нахожу предложения, на котором сбился. К чёрту, какая разница, даже интересно, заметит ли Биннс, если у меня одно и то же повторится два раза подряд. В крайнем случае скажу — задумался.       Я ведь думал, это моя семья. На разных курсах Слизерина — с десяток чистокровных родственничков, но семья — Мародёры.       Я думал, так можно. Можно выбирать, кому хранить верность.       А может, я просто не умею быть преданным?       И что тогда? Как тогда, чёрт возьми, дальше-то быть?       Ясное дело, распределение в Гриффиндор не даёт гарантий благородства. Но всё-таки казалось, что я лучше ИХ, их всех, этих дурацких напыщенных Блэков с их дурацким напыщенным слизеринством.       А вот и ни черта!       Бывает, Шляпа дает выбрать факультет самостоятельно: Римус говорил, ему предлагали Пуффендуй. Но я вот думаю, может быть, выбор вообще всегда за нами? Ни меня, ни Джеймса никто не спрашивал, — но, может, это потому, что мы уже заранее решили, чего хотим?       Я хотел… подальше от семьи. Нет, не от семьи, от Блэков. И конечно, мне нужна была храбрость. Бросать им вызов. Перечить матери, от голоса которой подгибаются колени. Не лезть в карман за словом, дерзить, когда они пытаются затянуть меня в своё чистокровное помешательство… Всё это требует смелости.       Питер делает большие глаза, отматывает свой свиток далеко назад и, бледнея, хлопает себя по лбу, после чего начинает выбелять последний фут исписанного пергамента палочкой: видимо, допустил какую-то серьёзную ошибку в самом начале вычислений и теперь придётся переделывать всё заново.       По Астрономии дают индивидуальные задания, я своё сделал ещё вчера за пятнадцать минут. Глядя на Питера, правда, начинаю сомневаться, может, я его не понял, но проверять некогда и неохота.       Да и может быть, это Питер опять всё усложняет. Вон какие у него огромные сочинения по Истории Магии. Биннс справедливо начисляет очки за полноту ответа (как-то для смеху и в порядке бунта Джеймс попытался выдать за домашку отрывок из Шекспира, и получил заслуженный ноль), а длина работы привидение не утомляет. Она утомляет меня. Хорошо хоть почерк у Петтигрю такой чёткий и разборчивый.       У Римуса Историю списывать приятнее: он пишет коротко и интересно, даже хочется потом почитать какую-нибудь книгу. Обманчивое впечатление, я пробовал — два раза засыпал. Теоретические дисциплины не для меня.       Питер зевает и трёт глаза. Наверное, Рем и Джим не задавали ему вопроса о том, чем он оправдывает мой поступок, потому что я не могу вообразить, что можно на это ответить. Уже две недели спрашиваю себя и не могу придумать ничего.       Я предатель. Самый настоящий предатель. Если бы хоть раз Питер выдал МакГонагалл или кому-то ещё из учителей информацию об очередном нашем похождении, поддавшись угрозам и увещеваниям, — разве мы не заклеймили бы его этим словом? Если бы в одном из тех случаев, когда мы с Сохатым только вдвоём отправлялись творить что-нибудь особенно безумное и опасное, отговорить от чего Рему нас не удалось, он сообщил бы взрослым, чтобы всё же остановить и уберечь, — разве я первый не назвал бы это предательством?       Я думал, я предать не могу. Не знаю почему, по определению. Это ведь я. Думал, только слабаки и подлецы предают друзей. А я выдержу Круциатус и преодолею Империус, обману Сыворотку правды, посмеюсь над угрозой жизни, но ни словом не подведу друга.       А получилось так, что я подставил Римуса и даже не заметил.       Чернильное пятно уже не убрать Промакивающим заклинанием: оно не только глубоко впиталось, но и высохло — столько я сижу с занесённым пером. Впереди ещё две трети сочинения, и я начинаю сомневаться, стоит ли продолжать. Да, за последние две недели средние баллы по учёбе упали едва ли не вдвое, с другой стороны, и штрафных получено всего ничего: за переросшую в небольшую стычку перебранку с братцем в одном из коридоров. Мародёрам не на чем теперь попадаться, они больше не шалят.       Если бы это был секрет Джима — обращался бы я с ним осторожнее? Или выболтал бы его так же легко? Уж с Поттером-то мы умрём друг за друга — я всегда так думал. Но теперь я не знаю.       И чего я тогда вообще стою?       Меня тошнит от тебя, Сириус Блэк.       Самое ужасное: Джим бы наверняка простил. Ссора была бы страшной, но потом бы он отошёл. Джим великодушный. Может быть, мы бы уже помирились, — если бы я навредил ему. Но жертвой стал Рем, а на это Сохатый глаз не закроет. Вот кто на самом деле умеет дружить.       Я идиот, я ненавижу себя. Я ведь просто не подумал.       Римус мог убить Снейпа. Плевать на Нюнчика, но Римус бы стал убийцей. Или произошло бы заражение. Рем, жалостливый, совестливый Рем, сошёл бы с ума, наверное, если бы заставил кого-то страдать, как он сам. Я так привык спорить с тем, что Лунатик опасен, что сам потерял из виду границы этой безопасности.       О чём я думал вообще? О том, как весело было бы исказить эту мерзкую горбоносую рожу ужасом, точно не о том, кто и чем за это заплатит. Погибни Снейп, получи серьёзные ранения, или даже сумей вернуться в замок невредимым самостоятельно — ничто бы не спасло Люпина от скандального отчисления из школы.       — Бродяга? — Питер с недоумением рассматривает вверх тормашками чёрное косматое чудовище, в которое я превратил кляксу, в задумчивости возя пером по пергаменту. Чудовище похоже на невероятно уродливую собаку на самом деле.       — Спасибо за домашку, Пит, но я, кажется, не осилю перекатать всё. Забирай.       Хвост призывает свою бесконечную писанину с моей стороны стола на другую, пока я отрываю от свитка последний запачканный абзац и оставшееся неиспользованным пространство: можно сдать и треть задания и получить хоть какие-то баллы. Пит уже покончил с Астрономией и теперь рисует схемы для Травологии. Очень красиво, Стебль всегда его хвалит и вроде даже делает с его работ копии, чтобы показывать следующим курсам как наглядный материал (что она им тогда задаёт, интересно?). Вот и Карта у него тоже вышла на славу. Мы все тогда хорошо поработали. Нужно было обработать информацию, подобрать цепочку заклятий, продумать мелочи дизайна, чтобы вещь вышла классной. «Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост…»       … соберутся ли ещё когда-нибудь вместе? Мы помиримся? Вообще? Будем ли ещё дружить все вчетвером, или отныне мне из всей компании остаётся только Петтигрю? (Ха, не его бы ты выбрал, если бы мог, а, Блэк?)       Я скучаю по Джиму. И по нашим шалостям. И по Римусу тоже. По его беззлобному сдержанному юмору. И даже по тому, как он иногда занудствует, воспитывая нас. Чёрт. Мне уже следует начинать думать обо всём этом в прошедшем времени?       Я ведь попросил прощения. Сразу же. Шалость не удалась — это всегда неприятно. А у Рема было такое лицо… Я испугался. Конечно, никакого раскаяния в помине не было, но я вдруг понял, что всё разрушил, что навредил нашей дружбе, и нужно срочно делать что-то, пусть унизительное, как-то спасать её…       Питер снова зевает, на этот раз получается забавно: запрокидывает голову с зажмуренными глазами, как будто чтобы раскрыть рот побольше, подтягивая кисти к лицу. Вылитая крыса, на секунду мне даже становится весело. Наверное, нахватался у своих питомцев — анимагическую отдачу нам испытывать ещё рано. Вот лет через тридцать мне будет трудно не задирать ногу перед писсуаром…       Выучиться на анимагов было моей идеей. Пожалуй, лучшей идеей в моей жизни. Из всех мародёрских затей — самая смелая. Действительно опасная (а ну как превратишься до середины? хуже Оборотного зелья с шерстью!). Амбициозная. Нарушающая настоящие, не школьные законы. И самая оправданная.       Я язык смозолил, расписывая ребятам перспективы, что нам откроются: как можно будет дурить Филча и ещё кого угодно, причём всем разом, чего не сделаешь с мантией; как можно будет пользоваться животной силой и ловкостью; как нас расхватают министерские отделения сразу после выпуска… Уши им прожужжал о том, как это было бы невероятно круто — овладеть такой серьёзной магией самостоятельно. Рем бы ни за что не позволил устроить подобную авантюру только ради него, чтобы, как хотелось Джеймсу, мы могли бы побыть с ним в самые тяжёлые часы, — и я из кожи вон вылез, изображая, что меня меньше всего интересует этот «бонус».       Книги не хотят втискиваться в сумку. Пит смотрит немного укоризненно. У него впереди ещё письменное задание Слизнорта — но его он сам будет делать вприглядку с черновиками Рема (у всех разные, но похожие задачки). Вряд ли у Люпина больше половины решено правильно, но в Зельеварении все мы профаны. К счастью, ответы ожидаются односложные или численные, а такие я сумею расставить наобум и завтра в перерыве перед занятием. А вдруг да повезёт, и Эванс выложит свою работу на парту так, что можно будет сдуть? Травологию вообще пока делать не буду, наверняка пуффендуйцы выпросят у Стебль лишнюю недельку на доработку.       — Я спать, — выходит грубо. Питер испуганно отдёргивает взгляд, вызывая во мне новую волну несправедливого раздражения. Порой кажется, я состою из одной только ненависти. Блэк есть Блэк?       И тогда я тоже разозлился. Хотя никто не обязан прощать человека только потому, что он извинился. В этом весь смысл просьбы: тебе могут отказать.       Сна ни в одном глазу, но я направляюсь к лестнице в спальню. Внезапно я вижу себя глазами Римуса: ни единого признака искренней дружбы. Хулигану выгодно дружить со старостой. Бунтарю против чистокровия просто необходим полукровка в приятелях. Авантюрист не устоит против возможности погулять под луной с оборотнем. Разве не выглядит всё так, будто я им всё время пользуюсь? И в этот раз. Его тайну, его слабость я бросил в топку мелочной борьбы со Снейпом. Использовал Римуса, как вещь. «Это шутки для тебя, Блэк? Моя болезнь, чужая жизнь… Тебе вообще лишь бы поржать, да?»       Из спальни на лестницу падает свет, и я останавливаюсь в нерешительности. Уже скоро утро, я ожидал, что Лунатик давно спит. Сохатый отхватил бладжера по голове на позавчерашнем матче, и Помфри на пару ночей заперла его в Больничном крыле, значит, Рем там один. Я вхожу медленно, давая ему время задёрнуть полог и избежать неловкости.       Ты прав, Лунатик, я слишком много, слишком смело шучу. Но ты же знаешь: если над боггартами не смеяться, они превращаются в дементоров. Если я перестану хохотать, мне станет слишком страшно. Моя мать за немощь лишает слуг головы. Раз в месяц один из самых замечательных людей, что я знаю, катается по полу от боли. А я — представляешь? — я способен предать. Я отказываюсь принимать этот мир всерьёз.       Римус лежит на кровати на животе, уставившись в разворот огромной книги синими глазами. Вообще-то они у него серые, но, как это бывает, то, какими они кажутся, зависит от того, что вокруг.       В книге, будто в мелком аквариуме, плещется волшебная иллюстрация: море, полное кораблей, и резвящийся водный дракон. Римус увлечён и не замечает меня, лицо его безоблачно, — и я вдруг понимаю, что отвык видеть его таким: последние две недели мы постоянно озабочены тем, чтобы не встретиться взглядами. Я собираюсь тихо юркнуть к своей постели, но почему-то застываю истуканом.       С голубыми глазами Рем немного похож на своего отца, который провожает и встречает его на Кингс-Кросс один, потому что мама не может пройти сквозь барьер. Рем из тех счастливых людей, которым каникулы с родителями омрачает только расставание с друзьями. Ну и полнолуния, конечно. Полнолуния отравляют всё.       Мне ужасно больно и ужасно тошно. Я меньше всего хочу быть человеком, из-за которого Римус Люпин разочаруется в дружбе. Я меньше всего хочу быть человеком, из-за которого Римус Люпин разочаруется в людях. Только не он. Ему так трудно, ему так нужно верить в доброе и хорошее! Слава богу, есть на свете дамблдоры и джеймсы поттеры, а не только такие, как я.       Римус заносит руку, чтобы перелистнуть страницу, поднимает голову, — и лицо его напрягается при виде меня, а глаза потухают. От неожиданности я говорю:       — Привет.       Я больше не ошибусь. Нет, нет. Я больше никогда ни за что никого не предам. Лучше умереть, лучше больше ни с кем не дружить. Лишь бы не заслуживать этот настороженный, взвешивающий взгляд от того, кто мне раньше доверял.       Чёртовы ноги не слушаются, каждая весит по тонне, и я не могу сдвинуться ни на шаг, сбежать, спрятаться под одеялом.       — Я думал, вы до утра провозитесь, извини. Зная Питерову графоманию… — неожиданно отвечает Римус тихим, очень странным голосом.       Он садится, ударяет палочкой по книге, отчего та просачивается сквозь одеяло и матрас под кровать.       Я открываю рот, но не знаю, что сказать, и закрываю снова. Римус сидит не шевелясь и снова смотрит мимо меня.       — Ложись, я уберу свет.       Так мы теперь разговариваем? Я переношу своё тело к кровати скорее усилием духа, совсем не чувствуя, как удаётся подставлять под себя отказавшие ноги, и судорожно выдёргиваю из тумбочки пижамные штаны. Рубашки не видно, ну и чёрт с ней. Мантия летит на пол, я переодеваюсь со скоростью супергероя. Постель, подогретая домовиками к условному отбою, уже холодна как лёд.       — Спокойной ночи, — осторожно говорю я. Рем сидит поверх одеяла, прикрыв глаза. Не мог же он так быстро уснуть? Это Питер у нас мастак.       Над краем его кровати, там, где лежала книга, левитирует фонарь — подарок Эванс, чтобы не портить глаза чтением в неверном свете Люмоса. Резко очерченная им тень за спиной Римуса кажется обладающим собственной волей существом, притаившимся в засаде.       — Я не знаю, что мне делать с тобой дальше, — вдруг произносит Лунатик, тихо, с отчаянием в голосе. — Прости, я не знаю. Я не понимаю, как к тебе теперь относиться, — он открывает глаза и смотрит на меня искоса, не поворачивая головы. Взгляд у него совершенно несчастный, а лицо куда бледнее, чем обычно в новолуние.       — Я тоже, — еле ворочая языком, отзываюсь я. — Я тоже не знаю, как мне к себе относиться.       Погаси свет, ну же. Погаси чёртов свет! Чтобы я смог затолкать в рот угол подушки и задохнуться беззвучным рёвом.       Рем взмахивает палочкой в направлении фонаря — огонь в нём гаснет, а сам он, судя по звукам, отправляется вниз, к книге. Римус забирается под одеяло и лежит тихо.       Я пялюсь во тьму привыкающими глазами. Постель постепенно согревается. Я думаю о том, наказывают ли себя хогвартсские домовики.       Скоро начнёт светать.       — Я придумал шалость, — раздаётся вдруг в темноте спокойный голос Люпина. Волчьим глазам видно, что я лежу без сна. — Джеймса должны выписать завтра к обеду, мы успеем подговорить достаточно народу. Если мы будем вести себя… по-старому, и все вокруг будут делать вид, будто мы и не ссорились… Мне кажется, Сохатому должно стать неуютно. Можно состряпать и ненавязчиво подсунуть газетёнку со статьёй об опасностях черепно-мозговых…       — Лунатик, — перебиваю я, сердцем выколачивая из матраса пыль. — Ты делаешь успехи.       — Пришлось подтянуться, не то Джим бы помер со мной от скуки, — голос Римуса звучит уже совсем обычно. — Мир?       — Да. Пожалуйста, да, — слёзы ошпаривают уголки глаз. И это не стыдно.       С лестницы доносится звук шагов — вот и Питер управился с домашкой. Как он входит в комнату, я уже не слышу, потому что меня уносит сон. Я чувствую только уютное тепло в груди, будто бы там свернулся клубком горячий пушистый кот.