Мародёры. Быть предателем

Петтигрю

      Значит, предательство. В этом-то я понимаю, верно?       Отлично, маленький Малфой, молодец.       В чём главный секрет? Не решаться до последней секунды. Раскачиваться на острие. Откладывать, как неприятную работу. Трусить. До конца не знать наверняка: предам? Может, и нет. Может, что-то случится, и не придётся. Старая жизнь ещё может понадобиться — нельзя пока её выкидывать. Монетка кружится на ребре.       Беллатриса визжит за стеной, по полу прокатывается вибрация проклятий. Не нужно видеть её, чтобы представлять, как она сексуальна сейчас, в акте садизма. Готов поклясться, иссушённое Азкабаном тело идёт к её безумию больше полнокровия молодости.       Чёртова волшебная Рука! Хуже деревянной! Линии выходят совсем не такими, как намечалось. Убожество.       Разве не должны они быть уродами, после стольких поколений инцеста, все эти ветхокровные семейства? Но Малфои невозможные красавцы, и все Блэки — тоже, или были ими: Белла, Нарцисса, Регулус — пожалуй, и уж точно — Бродяга… Из всего поколения я никогда не встречал только Андромеду, но видел её дочку в одной из стычек с Орденом. Никакого сравнения, конечно. Никакого благородства движений. Плебейка. Дворняжка. Хотя хороша — огонь! Дерётся как бестия! И всё же недостаточно безумна, чтобы быть настоящей Блэк.       — Нечего распоряжаться в моём доме, Белла!       Беллатриса уничтожит её, ясное дело. Не Нарциссу, на которую орёт сейчас, а ту полукровку. Пообещала во всеуслышание — хотя и без того понятно. «Обрежет гнилую ветвь», как было с Бродягой — чик! Сириус рассказывал, как его мамаша — он только так и говорил: «мамаша» — выжигает изменников крови с семейного гобелена, и их потомки уже не появляются на нём. Прошлый век. Если племянница Беллы успеет «ощениться», как та выражается, «выродок», конечно, тоже будет убит.       Хозяин, то есть Рон Уизли, не Лорд, кричит нечеловеческим голосом: «Нет, лучше меня!» Как по-гриффиндорски. Я вроде как тоже должен был стать таким? Неудивительно, что все поверили в сцену перед тем взрывом шестнадцать лет назад.       А ведь, должно быть, уже скоро? Интересно было бы увидеть эту Тонкс толстенькой. Впрочем, если она метаморф, то, может, по ней и не скажешь? Когда я пытаюсь представить рядом с ней Люпина, память подсовывает не тот образ: я вижу Рема двадцатилетнего (на вид, как всегда, чуть взрослее) — и, наверное, поэтому картинка не складывается. Римус теперь настолько старше! Бог ты мой, у него будет ребёнок. Он стал взрослым.       В подвале хлопает дверь. Неуклюже исчирканный листок летит в угол. Может быть, дело не в Руке. А в двенадцати годах в образе крысы. В двенадцати годах «О, посмотри, как он смешно держит зёрнышко!» и «Ё-маё, на черта ему такие огромные?!». В двенадцати годах без возможности узнать, как меняется твоя человеческая внешность.       Ещё тогда, в поезде, придя в себя от захлестнувшей паники, я подумал: господи, Люпин — профессор! Описаться можно. Впрочем, к профессору Нюниусу же я привык.       А ведь в детстве казалось: мы никогда не повзрослеем. Мы всегда будем вместе, вчетвером. Шалить. Разве нам не было здорово тогда?       Это Джеймс всё разрушил. Променял нас на девчонку. На глупую, глупую Эванс, которая, чёрт знает почему, находила меня хорошим даже когда я уже продал её жизнь. Я был так зол.       После выпуска всё развалилось. Это случается, я знаю. Все считают, что именно их дружба — на всю жизнь, а потом школа заканчивается, — и вот они уже не находят времени для встречи, а когда встречаются, не могут разговаривать. Мы пересекались в Ордене, но… Люпин откололся, пошёл своей дорогой, может быть, даже нарочно, уводя нас из своего дурного ореола, — с него бы сталось. Эй, Лунатик, а ведь я бы ничего не смог сделать, не позволь ты им заподозрить тебя.       Нехотя поднимаю неудачный набросок, и прячу его в нижний ящик стола. К стопке других таких же мёртворожденных плодов безнадёжных потуг.       Я бы не стал великим художником, это ясно. Но я мог бы быть неплохим. Если бы учился, если бы практиковался все эти годы — наверняка писал бы уже сейчас живые, болтливые портреты. Их всё ещё не вытеснили, и, может быть, никогда полностью не заменят суетливые колдографии. Или можно было бы иллюстрировать сказки. Лили всё просила нарисовать ей «Алису в Стране чудес», но я отнекивался, хотя уже воображал исчезающего Чешира — всего из тоненьких узорчатых линий…       Звуки из-за стены достигают уровня душераздирающих, им вторят крики из-под пола. Но если имел дело с Пожирателями достаточно долго, это не очень-то и отвлекает.       Она так любила книжки с картинками! Прямо как та девочка, Алиса. У неё было иллюстрированное издание «Властелина Колец», и она одалживала его мне. Оформление мне не понравилось, но текст я читал взахлёб. Мне казалось, хоббиты так похожи на нас: спокойный, отечески смотрящий на других Фродо, волочащий на себе проклятье — конечно, Люпин; Пипин и Мерри — ну ни дать ни взять Поттер-&-Блэкки: так же не разберёшь, кто — кто. Только в реальной жизни, конечно, это они были главными героями, а «Бэггинс» — второстепенным. Хотя — как посмотреть. Кто мне не нравился, так это Сэм Гэмджи: неуклюжий тупица из другого сословия, только и годящийся в слуги. И, конечно, его роль оставалась в квартете мне. Гэмджи бесил так, что я вернул книгу, не дочитав.       Эта Грейнджер кричит так, будто хочет исторгнуть собственные лёгкие. Никогда мне не нравилась, кошатница. Но Пыточное Непростительное… Тот, кто изобрёл его, подглядел в собственное будущее в Аду, не иначе. Если бы можно было заколдовать саму магию, клянусь, я запытал бы Круциатус Круциатусом до смерти. Это не должно существовать. Это скажет вам всякий, на ком его практиковали.       Лили сказала, что Сэм — её любимый персонаж.       Под ворохом неудачных зарисовок, на самом дне ящика — рисунки пастелью. Я так и не смог подобрать правильный оттенок меди для её волос — а может быть, я просто уже не помню его. Летняя, свежая, молодая. И никогда не станет старше.       Узнай кто, что я храню в этом ящике, — не сносить мне головы. Хотя не плевать ли всем на досуг ничтожного Петтигрю? Всё равно — чтобы заглянуть сюда, нужна моя волшебная Рука.       Так странно повторяется история. Римус теперь в точно том же положении, что была тогда она: с ребёнком на шее посреди войны. (Да ещё ведь, наверное, больным.) Почему на этот раз мне как будто не всё равно?       Двенадцать лет я не думал о нём, я почти забыл о его существовании. (Уверен, и Блэк забыл, иначе направился бы из Азкабана прямо к нему). Я ни о ком из них не вспоминал. Мне уже начало казаться, что всё это было в прошлой, на самом деле прошлой жизни. После стольких лет в крысином облике я перестал бояться возмездия за совершённое. Наверное, я уже в Аду, уже отрабатываю наказание. Я ручная крыса в большой магической семье. Меня передают от старших к младшим, как вещь. Называют пренебрежительными словами. Чем не кармическое возмездие? Или Чистилище? Или я каким-то немыслимым образом прощён, и мне дарована новая попытка? Я старался быть хорошей крысой.       По крайней мере, я долго не умирал. Похоронив свою вторую за школьные годы крысу, лично я зарёкся снова кого-то любить.       Интересно, девчонка уже всё выдала, или нет? Лестрейнжи не всегда умеют остановиться.       Я почти забыл о своих стратегических приготовлениях к тому времени, как встретил Гарри. Тёмный Лорд не объявлялся уже так давно. Может быть, он всё-таки исчез навсегда? Может быть, я состарюсь и умру спокойно, и мне не понадобится продавать ему ещё одну пару изумрудно-зелёных глаз? Может статься, он и вправду бы никогда не вернулся, если бы я ему не помог. Если бы Блэк не восстал из прошлого. Если бы всё не выяснилось.       Хлопает подвальная дверь, и грохот как будто дублирует эхо.       Не то, чтобы мне было какое-то дело до судьбы этого парня. Он не был мне даже интересен — до тех пор, пока не удивил в Визжащей Хижине. Были ли мы когда-то так же невинны? «Мой отец не хотел бы, чтобы его лучшие друзья становились убийцами из-за такого, как ты». Блэк и Люпин, агенты дамблдоровского Ордена. Конечно, им уже приходилось убивать.       Может быть, мы были. Мы травили Снейпа в старших классах (и это было весело, и плевать, что за это он вытирает об меня ноги теперь), но в тринадцать… В тринадцать мы зубрили Трансфигурацию, чтобы однажды выгулять Римуса под полной луной.       Почему ты не вступался за меня, Лунатик? Почему даже не хотел вступиться? Защищать Снейпа кишка была тонка, это я понимаю, но было видно хотя бы, как ты борешься с собой, не решаясь…       Ты и не думал, что что-то не так, да? Вы все поддевали друг друга, и никому в голову не приходило обидеться. Вы-то не были так жалки, чтобы отслеживать каждое неаккуратное слово, каждое неудачное выражение лица, — и складывать в копилку «Обоснования измены». В нижний ящик стола.       Серебряная Рука механически складывает из нового листа самолётик. Она сама, не я. Не пригодный для рисования, протез имеет достоинства. Можно отдать команду — и Рука будет выполнять, даже если я отвлекусь. «Переписать набело!» — и, как Прытко Пишущее Перо, Рука будет строчить, пока не закончит, хоть бы даже я лёг спать. Есть в этом что-то завораживающе жуткое.       «Каждый из нас умер бы за тебя». Как бы не так, Блэк. А впрочем, может быть. Но если бы надо было выбирать, за кого отдать жизнь: за меня или Поттера, — если бы ты мог спасти только одного, — тоже мне загадка, кем бы ты пожертвовал. Когда надо было, наконец, решаться, сваливаться с моего каната: «Предам или не предам?» — я призывал эту мысль, и она выбирала сторону за меня.       Предательство должно быть мгновенным.       За стеной немного утихли, и новый шум из подвала слышнее.       — Позови Хвоста! Пусть сходит проверит.       Ну, конечно. Подай-принеси. Немного-то проку от Чёрной Метки, когда все знают, что ты её недостоин.       «Каждый из нас умер бы за тебя». Да, пожалуй, да.       По лестнице вниз, оставляя за спиной Малфоев, убийцу Бродяги и оборотня, хвастающего, как он заражает детей. С каких это пор мне не плевать?       Люпин бы выбрал меня. Точно. Предоставил бы сильным друзьям спасать себя самим.       Может статься, и Джеймс поступил бы так.       А Сириус вытащил бы Сохатого (он кого угодно отдал бы за него — и Рема не меньше меня)… А потом нарушил бы условия, как всегда делал, отбив меня у смерти объединёнными силами с ним.       Всё-таки то было Чистилище (Ад — здесь). И наверное, я действительно лучше разобрался в людях, пока был крысой.       — Отойдите! Я вхожу! — глаза ослепляет сияние (откуда они достали свет?!).       Подлость должна быть сиюминутной. Это должен быть импульс. Каждый раз. Хорошо спланированная серия неконтролируемых переходов сознания.       Они набрасываются сзади, их всего двое (куда делись другие?!).       И ни один легилемент не подкопается — ну, пока не копнёт поглубже, конечно. (Но Дамблдор слишком верит в людей, а Волдеморт слишком верит в себя.) Так было задумано: никто не должен узнать о моём предательстве.       Палочка выворачивается из пальцев. Ничего, у меня есть Рука. Я так просто не сдамся, жизнь ещё может пригодиться… Ох, тяжёлые вымахали!..       Лили, Лили, не смотри на меня.       — Ты у меня в долгу, Хвост!       Девушка, говорившая «Хвостик». Ты бы простила меня, если б узнала?       Монетка падает.       Сейчас, вот оно. Надвигается — страшно следить… Но я с Гриффиндора.       Так что же, зеленоглазая? Я даже не Сэм. Найдётся роль для меня: хоббита, позабывшего, как им быть? Чем заканчивалась книжка?       Металлические пальцы на шее. Вот и всё, теперь её не остановить.       Никто никогда не откроет мой ящик.       Рональд пытается отнять Руку от моего горла. Мой маленький хозяин, называвший меня бесполезным созданием — и коршуном бросавшийся на всякого, кто вздумал меня обидеть. Помнишь, ты отказался заменить свою никчёмную издыхающую крысу новым, умным, одарённым зверьком?       Круциатус всё же больнее. Но только немного. Как иронично, что последнего вздоха мне не испустить.       Вы все были именно такими, Мародёры, верно? Как мой Рон. Вы бы не отступились от меня ни за что. Это я не понимал.       Грудная клетка горит, судороги раздирают её содержимое на клочки. Больно, больно…       Никто не узнает.       Красные пятна пролезают сквозь глаза прямо в мозг. И одновременно серый туман растворяет очертания окружающего.       Вот так.       Хорошо.