Мародёры. Быть предателем

Люпин

      — Я ведь предал его, Тонкс. Сложно нанести дружбе более тяжёлый удар.       Тонкс чертит пальцем по столу, оставляя мерцающие ломаные следы. При последних словах левая её бровь, наполовину скрытая за выбившейся прядью, начинает скептически ползти вверх.       Римусу очень нравится оставаться с Тонкс после дежурства на кухне Гриммо-12 на чашку-другую чая, и разговаривать — иногда до утра. Сегодня, правда, у их беседы не самый приятный предмет.       — Не говоря о том, сколько времени прошло. И подумай о том, какое это было для него время. Я изменился — а Бродяга, в Азкабане-то? От него прежнего почти ничего и не осталось, — Римус ставит чашку на блюдце подчёркнуто аккуратно, сжимающие тонкую ручку кончики пальцев на несколько секунд белеют. — Словом, не всё так просто. Приходится выстраивать отношения заново…       Девушка откидывает с лица густые чёрные волосы — необычно обычный для неё цвет, — жестом, настолько напоминающим дядин, что Римус ненадолго замолкает. Ведь нельзя же унаследовать движения? Гарри, например, при невероятном сходстве с Джеймсом, двигается совсем иначе. Впрочем, аврорам положено схватывать чужие черты на случай воссоздания образа — и у Тонкс, даже не нуждающейся в Оборотном зелье, это должно быть отработано до бессознательности.       — Постой, давай вернёмся к предательству — это ты ещё о чём?       Римус печально смотрит на неё:       — Один-единственный человек на всём белом свете мог его спасти. Один-единственный человек был в курсе, что Питер Петтигрю владеет анимагией, — я. Я мог разобраться в этой истории ещё тогда — и не было бы этих двенадцати лет Азкабана. А я ничего не сделал.       Очень похоже на меня.       — Ты ведь не знал! Кто вообще мог подумать, что это имеет отношение к делу?!       — Ну, никто другой — точно. У меня был шанс.       — Брось. Все думали, что Сириус виновен. Ты ничего не смог бы сделать в любом случае.       — Дамблдор бы смог. Ты не представляешь, каким влиянием он тогда обладал. Сейчас я понимаю, что и обвинительное заключение против Сириуса на две трети опиралось на его слово. Не будь его, Бродяге как минимум полагалось бы открытое судебное разбирательство. Миру бы пришлось выслушать его версию событий. И тогда правда всплыла бы наружу мгновенно.       Если бы, конечно, я пришёл на то заседание, а не сбежал бы, отрицая реальность, как поступаю обычно.       Тонкс ёрзает на стуле и кусает ноготь. В ней столько подросткового, что Римусу время от времени приходится одёргивать себя, чтобы не думать о ней, как о ребёнке: она уже немного старше, чем когда-либо были Лили и Джеймс. А те успели даже побыть родителями — куда уж взрослее.       — Нда, неудачно вышло… И всё-таки, это же не твоя вина… И вообще ничья: в общем-то, все же хотели только справедливости!       Римус молчит.       Не желал он тогда никакой справедливости. В чём она могла бы заключаться? Пожизненный срок для того, кто лишил его всех самых близких, самых дорогих друзей за одни сутки — это, что ли, справедливо? Справедливо было бы им жить до старости, в мире и здравии. Родные, хорошие, как может вас не быть? Возьмите слова назад, профессор, умоляю, пусть я не расслышал, не понял — пусть этого не было, пожалуйста, пожалуйста, Господи…       Римус даже не помнит, чем закончился тот день: Дамблдор трансгрессировал его, еле стоящего на ногах, к отцу, а тот счёл единственно подходящим опоить сына до бессознательного состояния. В памяти только папины руки, перевязывающие его окровавленные ладони вымоченными в заживляющем зелье бинтами: толстое стекло первого стакана Римус смял как пластилин и продолжил сжимать пальцы, вгоняя осколки глубже, не замечая, что делает, не чувствуя никакой боли. Сердце вырвано — не до мелочей.       — Дело даже не в том, кто виноват, что Сириус оказался за решёткой. Дело в том, что у него оставался друг, и этот друг должен был быть на его стороне, должен был верить ему наперекор всем, наперекор фактам, если нужно. Уж по крайней мере, обязан был выслушать его. Это называется преданностью. Это составляет дружбу. Представь, что тебя несправедливо обвиняют — и никто не защищает тебя, все, на кого ты могла рассчитывать, — отрекаются… Что-то не так? — перебивает себя Римус: Тонкс сгорбилась над столом, сдвинув плечи и наклонив голову, и в целом выглядит так, будто ей неприятно слушать.       — Нет-нет… Я просто… Это всё ужасно, Римус, — внезапно вскидывая руки к лицу, глухо шепчет девушка. — Очень, очень ужасно. Ты всё правильно говоришь, но кто бы так смог?       Ты.       Римус сам не знает, откуда пришла эта мысль, но… Пуффендуйцы не бросают друзей в беде. И Нимфадора — настоящий пуффендуец. Когда встречаешь её впервые — думаешь, что такая наверняка училась в Гриффиндоре: дерётся как гриффиндорец, дерзит как гриффиндорец. Но чем больше времени проводишь в её обществе, тем очевиднее становится другое: пуффендуйская щедрость. Гриффиндорец любит своих, а на посторонних тратить улыбки не станет. Пуффендуйцу не жалко тепла: он не боится его исчерпать.       Почему-то мысль о том, что Шляпа делала им двоим одинаковые предложения, согревает. «Почему Пуффендуй?» «К врождённому таланту нужно прилежание, папа всегда говорил. Почему Гриффиндор?» «Не знаю. Из-за Дамблдора, наверное». Потому что очень хочется не бояться — самого себя.       Римусу немного совестно, что он расстроил девчонку, и он торопливо подыскивает шутку, чтобы разрядить атмосферу, но не успевает: Тонкс справляется сама. Она импульсивно выпрямляется, зажигая на лице улыбку, будто хочет стряхнуть и прогнать дурное настроение, — Римусу очень нравится эта манера. Может быть, благодаря ей Тонкс останется такой же приветливой и смешливой вопреки своей профессии и когда доживёт до грюмовских лет.       — Ещё чаю?       Римус кивает. Тонкс пружинисто вскакивает, хватая за ручку чайник. Конечно, чай можно разлить и взмахом волшебной палочки, но со способностями Тонкс к домоводческой магии это может закончиться катастрофой.       Римус любуется ей: какая она молодая и свежая, какая смешная и ни на что не похожая. Даже трудно отвести взгляд. Это значит — она красивая?       Римусу с трудом даётся концепция красоты. Про Сириуса всегда говорили, что он красавец. Про маму тоже (Римус даже помнит, как останавливались, заглядываясь на неё, на улицах мужчины, некоторые подходили знакомиться, не смущаясь присутствием держащего её за руку ребёнка). Тонкс совсем не похожа ни на маму — ничего такого воздушного и тонкого, ни на Сириуса — с его доходящим до оскорбительности изяществом. Только очень весёлые ямочки на щеках, мысок волос, глубоко врезающийся в лоб, да невероятные фиолетовые глаза. Сегодня. Вчера глаза были зелёными — не как у Лили (Гарри), а светлыми, крыжовенными. Тоже не самый частый цвет, но сегодня прямо — Элизабет Тейлор. Наверняка сознательно: вот и ресниц что-то неестественно много. Девчонка в футболке с «Ведуньями» изображает магловскую актрису уходящего века…       Римусу кажется — все люди красивы. Ну, или почти все. Ему просто нравится рассматривать их лица (жаль, людей нервируют долгие взгляды) — какие они все разные, и при всей этой разнице могут быть одинаково симпатичными. Ему видится в этом что-то принципиально прекрасное в мироустройстве. Он знает, что подобный взгляд на мир не очень-то распространён, или ему не очень везло с единомышленниками среди тех, у кого он пытался выяснить. Понимал его один только Питер, и одно время они даже развлекались тем, что катались вместе в Лондонском метро, чтобы просто поразглядывать попутчиков. Но Питер был художником, он искал интересную натуру, зарисовывал глаза, погружённые в размышления, красиво сложенные кисти рук. Римус же к искусствам всегда был глух (хотя выставка импрессионистов, на которую его вытянула две недели назад неугомонная Тонкс, ему понравилась — но это, пожалуй, больше из-за самой Тонкс, ахавшей в каждом зале и восторженно хватавшей его за локоть) — в чём же тогда дело?       Может быть, люди восхищают его как биологический вид, к которому он не может до конца себя отнести?       — Итак, возвращаясь к тому, что я хотела спросить… Ай! — стоит метаморфу оторвать взгляд от столешницы, как она тут же задевает локтем стоящую на краю кружку. Молниеносным движением Римус успевает перехватить её у самого пола. Так и на оперативных заданиях: она что-то роняет или спотыкается — он ловит. Его реакция хищного зверя идеально страхует её феноменальную неуклюжесть — и в Ордене не возражают против того, что они стабильно работают в паре, избегая жеребьёвки.       — Цела!       Тонкс не понимает, чего переживать: главное — шум не поднять, ну разбила бы и разбила, есть же Репаро — и вот всё как новенькое. Римус ничего на это не отвечает, только улыбается невесело: если бы это было так, его мантия и сегодня выглядела бы в точности так же, как в день, когда он её купил много лет назад.       Ничего нельзя восстановить идеально. Вчерашний день нельзя вернуть, нельзя вернуть даже предыдущую секунду. Некоторые ошибки никогда нельзя исправить, потому что развилка пройдена и навсегда оставлена позади. Даже хроновороты не дают возможности изменить прошлое — только подготовиться к будущему. Никто не может узнать, что было бы.       Вот флакон с зельем ещё в кармане, ещё можно вынуть его и переложить в другой, кабы знать, или можно взять да и выпить прямо сейчас, пусть ещё немного рановато, — а вот внезапно распахивается навстречу дверь, и месячная зарплата растекается по боку — мантию-то ничего не стоит почистить, но зелья не соберёшь.       Вот мама ещё тут, говорит им, что собирается лечь пораньше, а то что-то устала, немножечко болит голова — у неё всегда «немножечко», ах, не беспокойтесь, ерунда, — вот она поднимается наверх, советует не засиживаться, отцу на работу, — ещё можно окликнуть её, схватить в охапку и утащить в Мунго, или хотя бы в ближайшую магловскую больницу — кабы знать! — её ещё можно спасти, прооперировать, уничтожить коварный тромб! — она больше уже никогда не спустится, она уже не встанет с постели, к утру её уже не будет на свете.       Вот к длинноносому мальчишке, барахтающемуся в луже, ещё можно подойти, защитить от измывательств, показать как надо поступать, — а вот он уже за преподавательским столом, и у скольких в зале боггарты принимают его облик? Когда ещё не поздно было прекратить?       Вот черноволосый парень истерически хохочет в руках дементоров… вот за ним закрывается дверь камеры.       Но самое страшное — ты можешь пройти мимо развилки и даже не заметить, как ошибся. Можешь долгие годы оставаться уверенным в том, что гнев твой праведен, ведь предателей нельзя прощать. А потом узнать, что предатель-то в этой истории — ты.       — Я хотела спросить, давно уже… — продолжает метаморф. — К чему я этот разговор затеяла. Вот ты сказал про Сириуса, что это он твой лучший друг, несмотря на эти ваши сложности. Но вы ведь не виделись двенадцать лет! Как вышло-то, что за это время ты не завёл новых друзей, которые были бы тебе сейчас ближе Сириуса? То есть… я имею в виду, ну… ты вообще-то очень приятный малый… — щёки девушки вдруг разрумяниваются, — всего на мгновение, а потом опять белеют, словно по волшебству.       Римус прокашливается и ёрзает в кресле, подбирая слова для ответа, с растерянностью отмечая, как тепло стало его собственному лицу, а ещё в груди, у встрепенувшегося, ускорившего шаг сердца.       Неужели ни с кем больше не складывались отношения? Неужели больше никто не захотел принять его с его проблемами? Конечно, дело не в этом. На свете очень много добрых людей — Римус знает это. Может быть, даже большинство людей — добрые. Сколько раз ему предлагали помочь с чемоданом или коробками при очередном переезде совершенно незнакомые люди, обратившие внимание на его вечно измождённый вид! А сколько бы откликнулось, если бы он обратился сам?       Ещё Римус знает, что нравится людям, Тонкс права: хорошо воспитанный, скромный, с чувством юмора… Да, у магов слепое пятно по вопросу оборотней, но если бы Римус захотел, разве он не смог бы разъяснить его хотя бы кому-нибудь?       На самом деле, Римус даже знает схему: дай сначала человеку узнать тебя, а уже потом — о тебе. Люди доверяют собственным оценкам, и если дать им сформировать такие без предубеждения — от них позже будет не так просто отмахнуться. Вот только манипулятивность этой игры отравит такое начало отношений. К тому же древний, детский страх быть отвергнутым, когда ты уже подпустил к себе человека, когда сам уже начал привязываться…       — У меня есть несколько приятелей, которые даже посвящены в мой секрет — по разным причинам, — издалека начинает Римус. — С возрождением Ордена таких стало ещё больше… Но мне никогда не хотелось сближаться ни с кем из них сильнее.       Он сам толком не может понять почему. Может статься, это казалось ему предательством по отношению к мёртвым друзьям. К их закрытому Мародёрскому клубу. Только сейчас, когда Сириус вернулся в его жизнь из похороненного прошлого, Римус вдруг снова почувствовал себя готовым к дружбе, только сейчас он созрел снова рискнуть, принимая нового человека близко к сердцу. И речь не о возрождении отношений с Бродягой — хотя да, во многом это теперь совсем новый, другой человек.       — Обжегшись однажды, потом и к плите подходить не хочешь. Снова заводить друзей — значит снова рисковать лишиться их. Говорят, снаряд дважды в одну воронку не падает… Врут — как по тому, что я на первой Войне повидал…       Римус рассеянно помешивает ложечкой чай, но так и не подносит чашку ко рту.       — Но теперь Сириус снова со мной — я хочу, чтобы ты понимала: это другой, это очень несчастный, сломанный человек, но иногда, знаешь, иногда я вижу проблески того, прежнего Бродяги… — Тонкс смотрит на него во все глаза, широко распахнутые, комично-фиолетовые, но совершенно серьёзные — и Римусу удаётся совладать с дрожью в голосе. — Не то, неважно, пусть будет другой… Я думаю, я не ошибусь, если скажу, что сейчас привязан к нему даже сильнее, чем прежде. Да, мы начинаем с нуля, хуже, чем с нуля: с устаревшей, недействительной памяти и со старого, но имевшего чудовищные последствия предательства, — это трудно, а всё-таки я верю в успех. Пока человек жив — ещё ничего не кончено, надежда не может быть потеряна полностью…       Но как же страшно, знала бы ты, как страшно от мысли, что я могу опять его потерять!       А Дамблдор всё время грозит этим, обосновывая домашний арест Блэка здесь, на Гриммо: ведь снаружи — указ о высшей мере незамедлительно. О той, что стирает людей из жизни более надёжно, чем сама смерть.       Горло захлёстывает невидимая удавка, голос исчезает совершенно. В этом страхе всё: боязнь неверного шага, который оттолкнёт Блэка навсегда; вечная тревога, не нарушил ли опять этот великовозрастный хулиган мер по его же защите, и мучительное беспокойство, правильно ли они поступают, запирая его в этом ужасном доме, который сведёт в могилу здорового, а если человека хватило на то, чтобы пережить Азкабан, это не значит, что его хватит на всё что угодно, это значит, скорее всего, что он уже прыгнул выше головы, надорвался, и больше его не хватит ни на что…       Тонкс терпеливо молчит, ожидая продолжения. Но слова застревают, и Римусу остаётся только, отведя глаза, сглатывать этот ледяной ком.       Пожалуйста, пожалуйста, не отними его у меня снова!       Римус беспомощно мнёт в ладони салфетку, устало взглядывает на Тонкс. Главного он так и не высказал. Но девушка следит за ним печальными глазами с таким видом, будто бы поняла.       — Ты только не отчаивайся, ладно? — посылает ему неуверенную улыбку.       Она не говорит, что всё будет хорошо, — и Римус ценит это. Он уже взял себя в руки:       — Я? Никогда.       Тонкс, милая, где бы я был, если бы позволял себе отчаиваться? На дне сточной канавы, вместе с отбросами, с которыми меня с завидной регулярностью любят равнять?       — Думаешь, я могла бы как-нибудь помочь?       Славная, отзывчивая Тонкс. С которой, в отличие от Молли, можно оставить Сириуса одного, и обнаружить после гогочущим, а не взбешённым. С которой можно прогуливаться после дежурства или вот так засиживаться на кухне за разговором — и отдыхать душой от постоянного напряжения общения с этим новым, повреждённым Бродягой: какую интонацию выбрать, чего лучше не упоминать. На которую, когда кончаются аргументы в споре с этим свободолюбивым упрямцем, можно бросить краткий ищущий поддержки взгляд — и вот она уже громко хохочет над только что выдуманной глупостью, отращивает ослиные уши или роняет на себя очередную посудину с едой, так что всё внимание оказывается обращено к ней.       Боже, Тонкс, да ведь ты была бы прекрасным Мародёром!       — Ты уже помогаешь, — тепло улыбается Римус и наконец-то отхлёбывает чаю.       Милая Тонкс. Мы, кажется, подружились с тобой?       Тонкс вспыхивает довольной улыбкой и ныряет заалевшим лицом в укрытие за чайной чашкой. Я предам тебя?