Если бы

Вы, наверное, думаете смерть одна на всех? Думаете, она нечто неопределённое, нечто абстрактное. Чёрное, бесформенное, с косою на плече, с белыми костями вместо рук, с черепом вместо лица и горящими алым глазницами. Но они все разные. И ты не знаешь, не можешь быть уверен, какая достанется тебе. Какая в определенный час постучится в дверь и скажет: "Пора." Какая закроет тебе глаза, невесомо зажав нос и рот. Какая скажет тебе: "Не дыши. Теперь это не нужно." Но они разные. Может, придёт дряхлая, измученная тысячами лет, старуха, грязная, с взлохмаченными волосами цвета искусственного жемчуга, сверху которых накинут капюшон, в чёрной рясе, прикрывавшей тощую фигуру, с уродливым, искаженным гримасой злости и отвращения, лицом, покрытым огромными страшными бородавками. Она хватает людей за волосы, за руки, до вмятин врезаясь своими длинными ногтями, под которыми скопилась вся грязь этого мира, и тащит, тащит за собой, приговаривая, не затыкаясь, ни на секунду не закрывая своего паршивого рта, кривя иссушенные до глубоких трещин губы: "Ты сгоришь в аду, падаль. А может, сгниешь в раю, повесившись от скуки. А может, если я захочу, останешься здесь, в неизведанном краю, где обитают души, ненашедшие успокоения, обреченные на вечное скитание, души, для которых не нашлось места даже в аду. Хочешь, остаться здесь со мной? Хочешь?!" Она дёргает на себя умершего, что почти не сопротивляется, и смеётся, смеётся своим противным смехом, хриплым и страшным, как гром, как рычание льва, как крик сгорающего заживо в огне ребёнка; смеётся прямо в лицо, широко раскрыв рот, из которого веет зловонным запахом гнили. Но они разные. Может, придёт красивая молодая дева с приятным лицом в мелких морщинках на лбу, у глаз и пухлых губ, с волосами цвета ржи, чьи колосья впитали весь свет утренней зари, с длинными худыми руками с тонкими запястьями, на которых просвечивается замерзшая сирень вен, с нежной-нежной, мягкой, лёгкой улыбкой на красиво очерченных губах, с глазами цвета поблёкшего неба, в белом, абсолютно белом, как первый снег, одеянии, что, словно облачная вата, окутывает её стройную, вытянутую фигуру. Она плавно опустится на колени перед плачущим ребёнком, сотрёт хрустальные слёзы своими тонкими пальцами, огладит детское личико и пухловатые щёки ладонью. Она поцелует его в холодный лоб и примет в свои жгуче-ледяные объятия, прижмет к груди. Она улыбнется самыми краешками губ, успокаивающе поглаживая по волосам, смотря своими добрыми глазами с бледными радужками, словно сероватые облака, сквозь которые пробиваются искрометные лучи тёплого-тёплого солнца. Она продолжает молчать, безмолвно проводит пальцами по локтю ребёнка и сжимает его ладошку в своей ладони, некрепко, мягко, даря спокойствие, отдавая всё, что у нее есть, — вечный покой — потому что, увы, не может дать ничего больше. Если бы она только могла, если бы только... Из её рта не выходит ни звука, но губы слегка шевелятся, будто движимые слабым ветерком, морским бризом с земного мира, но её выражение лица: чуть сведённые кверху светлые брови, морщинки на лбу и в уголках губ и блестящие глаза, что отражают всю боль и слёзы скорбящих во всём мире людей — говорит... Говорит: "Знаешь, мне так жаль..." И кто бы мог подумать, что губы её тёплые-тёплые, словно молодые листочки, впитавшие в себя весь свет и теплоту весеннего солнца, что слёзы её горячие-горячие и чистые-чистые, как её никогда не бьющееся сердце. Если бы она только могла что-то изменить. Если бы она только могла...