Сквозь белую мглу

      С крыши шестнадцатиэтажного дома едва ли можно было в полной мере насладиться панорамой Монтэга — большинство зданий в центре были гораздо выше, закрывая весь обзор смотревшему. Но Эрвина это не волновало. Он, собственно говоря, поднялся на крышу не за тем, чтобы любоваться видом.       В небе над городом носились стайками птицы — кажется, стрижи, ласточки и еще какие-то белые, Эрвин особо не разбирался в них. Он вообще прежде не обращал внимания на птиц, если Ани не было рядом. И вот теперь ему казалось, что ее душа, переродившись в одной из этих пернатых, носится на свободе в вышине, не заботясь уже ни о чем.       Взгляд парня, метаясь по зданиям города, против воли остановился на «Монтэг Индастриз». То самое роковое здание, с которого началась эта страшная линия, превратившаяся в жирную красную точку в Нижней Зоне… Усмехнувшись, Эрвин перегнулся через парапет и направил взгляд вниз, туда, где серел асфальт тихой и безлюдной улицы. Лишь пара детей, казавшихся отсюда муравьями, играла в баскетбол в углу двора. Никто не заметит и не вспомнит… Но, быть может, хотя бы зароют не в безымянной могиле…       Голова кружилась все сильнее, и Эрвин, помедлив, отошел от края крыши и лег спиной на понемногу остывавший от солнечных лучей шифер. Над ним нависало теперь лишь пронзительно-голубое небо с легкими перьями облаков. Чтобы не видеть паривших в нем птиц, Эрвин закрыл глаза. И вновь, уже в который раз, перед ним предстала Аня. Беззаботно-озорная, она ласково улыбалась ему, и светлые хвостики, как всегда, подпрыгивали в такт ее шагам… Бедная Птичка… Все же он любил ее, несмотря ни на что. А она вряд ли это понимала. Иначе давно бы уже отказалась от такой страшной работы…       Эрвин открыл глаза и почувствовал, как холодная струйка стекла из уголка его века по виску. Нет, он должен быть мужчиной, он не может плакать, он…       Раздалось тихое трепетание крыльев, а последовавшее за ним воркование возвестило о том, что на парапет сел голубь. Повернув голову, Эрвин улыбнулся: на него смотрел блестящими черными глазами толстый голубь из сквера, которого Аня называла Арсением. — Ну, здравствуй, друг, — протягивая руку и гладя пернатого по выпяченной груди, произнес человек. — Молодец, долетел сюда все-таки. Зря она в тебя не верила.