Родственные души

Робин росла и рисунки на руках, ладонях, ногах и везде, где её соулмейт вздумал бы порисовать, были с ней всегда. Когда она жила на Охаре, и когда она была разрушена, они давали ей надежду, напоминая, что что-то в этом мире ещё хорошо. Что кто-то в этом мире хочет, чтобы она жила. Когда она была совсем маленькой, рисунки представляли собой корабли, пушки, пиратские флаги, механизмы и бутылки колы. Она смеялась, даже когда думала, что больше не сможет. В ответ она в основном рисовала цветы или писала что-нибудь на выученном мёртвом языке. Она не хотела, чтобы они знали, что именно она пишет. Обычно она писала о своём одиночестве и как хотела бы узнать их. Как её тётка была груба к ней, как снова дразнили дети. Так, чтобы они поняли, она писала только, когда случалось что-то хорошее. Когда она стала археологом, когда подружилась с Саулом, когда впервые увидела маму. На эти сообщения она ответа не получала. Они тоже рассказывали немного о своей жизни — как построили новое оружие или корабль. Она перестала что-либо писать или рисовать им, когда Охара была уничтожена. Она не могла позволить себе быть хоть капельку счастливой после случившегося. Её лицо трогала улыбка, изредка, когда они рисовали невозможные схемы и чертежи, но она быстро подавляла её. Однажды, в её двенадцать, она проснулась и обнаружила послание от соулмейта на лбу, интересующихся, жива ли она. Она нашла несколько других строчек вдоль рук — как уже прошло четыре года молчания с её стороны, как они беспокоились за неё. Робин не знала, как ответить; в тот момент она точно знала только то, что пора было уходить с её временного пристанища — там её уже давно никто не ждал. Кроме своих вещей она прихватила с собой зеркало и ушла в лес, где осела на время разъяснения ситуации. После разбития лагеря Робин разделась в поисках каких-либо ещё записок. Была одна, справляющаяся, жива ли она; ещё — о прошедших годах; об их волнении за неё; на бедре обнаружились строчки — всё ли с ней нормально и нужна ли помощь. Что-то было в этих словах, в построении фраз, что-то, что пробило Робин на слёзы. Никто не беспокоился о ней, в какой-то момент она была твёрдо уверена, что даже соулмейт бросил её. Они перестали писать о своей жизни и стали записывать только расчёты и делать чертежи. Тем не менее, это немного облегчило боль, съедавшую Робин годами. В сумке она нашла ручку и аккуратно вывела на запястье: Я жива. Прошу прощения за беспокойства. Она не могла сказать, что она в порядке, потому что в порядке она не была. Насколько она хотела спасения, настолько же она не хотела ничьей помощи. Остановившись на этом простом сообщении, она ушла на поиски еды. Записки пропали с её кожи наутро. Вместо них она обнаружила неряшливую, но читаемую надпись, что, если ей что-нибудь понадобится, то её соулмейт находится на Гранд Лайн. Собственно, это и требовалось, чтобы Робин начала искать пути в Великий океан. Робин было двадцать, когда она осознала, что её соулмейт умирал. Она чувствовала далёкую ноющую боль, отдававшуюся в груди и голове; она с неистовством писала на руках и ногах, что они должны жить. Что она уже на пути к Гранд Лайн. Что она безбилетник на корабле, плывущем к Обратной Горе. Несколько недель Робин пребывала в непрекращающейся тревожности за соулмейта — она не знала, живы они или нет. Обратную Гору минули без происшествий, но она была слишком смятена, чтобы отреагировать на это. Она однажды проснулась и нашла на своей груди линии, похожие на стежки; такие же появились на носу, ногах, коленях и руках. Она спросила, что происходит. Всё ли нормально, живы ли они. Она даже предприняла попытку увидеть, кто работал над ними — определённо стежки были хирургическими — чтобы убедиться, что всё в порядке. Прошло два года прежде, чем они ответили. Это было простое тянущееся по руке Жизнь бьёт ключом, чувствую себя супер! Извини за беспокойство. После этого они писали друг другу чаще. Робин описывала места, где уже была, они — те, которых она не видела. Иногда они шутили глупые, но, очевидно, смешные для них самих шутки. Робин двадцать четыре, она встретила Крокодайла и не смогла отказаться. Понеглиф во владении Нефертари — слишком большое искушение. Она понимала, что вступление в Барок Воркс — плохая идея, но в то же время это приближало её к цели; о чём она и написала соулмейту. Те ответили, что до тех пор, пока она была в безопасности, пусть делает, как желает. Ей надо было многое сказать команде Соломенной Шляпы. Её ноги и руки были покрыты историей её жизни, правда, она умолчала о своём имени и родном месте. Она рассказала, как ей приходилось бежать всю жизнь. Как она считала, что у Крокодайла есть то, что она хочет, но в итоге ей просто хотелось умереть. Она сказала, что эта её новая команда непорочна. Снайпер писал записки своей родственной душе, что оставил дома; навигатор делала то же самое, но писала для принцессы, которую они только-только покинули. Кок и старпом царапали что-то друг на друге, вызывая смех у каждого заметившего рисунки. Робин писала, как она боялась, что подведёт их, станет пятном на их флаге, и по пути к Вотер 7 это стало очевидно. Она сказала об этом соулмейту немного погодя после встречи с Луччи. Они не заговаривали до момента, когда команда на новом корабле с плотником в составе не отправилась в путь вновь. В первое утро после отплытия от Вотер 7 на своей руке она прочитала: Я надеюсь, ты знаешь, что ты значишь для этой команды, несмотря на то, что ты делаешь или говоришь. Ты СУПЕР, какая есть!!