Погасшее солнце

Джонсон барабанит по столу своими жирными пальцами, пытаясь попасть в ритм напеваемой песне. У нее не выходит. Сальные волосы, собранные в высокий хвост, все равно лезут на лицо, отвлекая от ее главной задачи на сегодня – безделья. Она закусывает тонкую губку и пялится в зависший монитор, при этом тяжело вздыхая. На столе творится жуткий беспорядок. Она не в состоянии убрать за собой даже фантики от дешевых шоколадных конфет, пятна которых остаются на всех ее бумагах. - Может, сходим на обед? – предлагает она, заметив, что я смотрю на нее сквозь темные очки. Окна, через которые неумолимо светит солнце, закрыты жалюзи, но мне мало. Ультрафиолетовые лучи попадают на сетчатку глаз и разъедают ее, мне становится больно, поэтому даже в офисе я ношу солнцезащитные очки и мысленно говорю этому огненному паразиту, с которым я играю в игру «кто кого прожжет своим взглядом», что сегодня он идет далеко и надолго. - Я на новой ультрамодной диете, я съел определенное количество мезербалей. Теперь до вечера ничего нельзя. Извини, я бы с удовольствием, - вру я. Джонсон с открытым ртом интересуется, что такое «мезербали». Я пытаюсь не смеяться, но в душе умираю от истерики. – Оу, ты не поймешь. Это очень сложная диета, ее выдерживают только жалкие три процента людей с железной силой воли и монахи, принявшие буддизм, – серьезно вещаю я, наблюдая, как лоб Джонсон медленно покрывается капельками пота от интереса и плохо вентилируемого помещения. - Сколько ты на ней сидишь? – спрашивает она, запихивая шоколадную конфету, похожую больше на мыло себе в рот. Я не отвечаю, делая вид, что озабочен документами. – Больно нужны мне твои диеты! – фыркает она, заглатывая еще одну конфету. Я улыбаюсь и пытаюсь сконцентрироваться на задачах этого квартала. Сделать, сформировать, спроектировать, создать и так далее по списку. Скучно. Я откидываюсь на спинку кресла - оно скрипит от моего веса и своего возраста - и разглядываю потолок сего небольшого офиса. Я думаю, что куплю сегодня не пол-литра виски, как я делаю это обычно, а целых два литра водки. Зачем? Надо же себя как-то развлекать. - Джонсон, ты можешь меня прикрыть? Я на пять минут, схожу в магазин, - неожиданно говорю я, и Джонсон, которая только что обиделась, согласно кивает и улыбается. - Ты мой вечный должник, - ухмыляется она, облокотившись о стол, заваленный фантиками. Я тоже улыбаюсь, но не искренне, я не вижу ничего веселого, милого или хрен пойми какого в этой фразе, чтобы искренне улыбнуться. Я веду себя с ней достаточно мило, чтобы она прикрыла меня перед начальством, когда я после очередной пьянки блюю в туалете или бегаю за опохмелом. - Тебе что-нибудь взять? – спрашиваю я, уже выбегая из офиса, на что получаю название ее любимых конфет. Конфет, которые портят жизнь мне и как минимум еще паре сотрудников. На улице солнце во всю мощь ударяет меня своей яркостью, как бы напоминая, что оно в игре. Очки уже не спасают, быстрыми шагами я добираюсь до круглосуточного магазина, находящегося в двух кварталах от работы. И вот я в раю под названием «алкогольная продукция». Калейдоскоп разноцветных бутылок захватывает меня с головой, и я кружусь в обилии красок, попутно хватая сосуды с «огненной водой». На кассе меня знают в лицо. Старик Лэнни неодобрительно смотрит на мои покупки, но сказать свое мнение по поводу столь раннего приобретения крепкого алкоголя боится, поэтому молча забирает у меня деньги и желает «доброго дня». Лэнни – это нечто большое, доброе и ленивое. Я познакомился с ним еще два года назад, когда он только-только открывал свой магазинчик. У него есть жена, которая периодически заглядывает к нему, чтобы этот толстяк поел домашней стряпни, а еще две дочки-близняшки, родившиеся не так давно, но успевшие довести отца до седины своими требованиями. Лэнни был дружелюбным и понимающим человеком, которому можно было довериться. Он всегда выручал и никогда не осуждал. Я поднимаюсь к Джонсон на четвертый этаж нашего офиса, лифт останавливается на втором, и в кабину входит Штампик (как называют его все сотрудники) или мистер Грегсон (для более официальных случаев). Кличка «штампик» навсегда прилипла к нему, когда один раз он пришел на работу с огромным штампом «опробовано» на залысине. В этот день его образ строгого и требовательного мужчины средних лет резко упал. Теперь его не боялись, а только тихонько смеялись за его спиной, вспоминая тот случай. Мое отношение к Грегсону никак не изменилось с тех пор. Он все также оставался ублюдком, лишавшим меня премии за малейшую оплошность. - Мистер Уэй, мы, кажется, с вами уже беседовали по поводу очков, - говорит он, повышая в конце голос. – Такой внешний вид неприемлем для сотрудника нашей организации. Вы хотите, чтобы я еще раз оставил вас без премии? Это уже несерьезно, - картавит Грегсон. «Я не могу снять очки, так как у меня больные глаза. В очках специальные линзы, способствующие восстановлению моего зрения. Так что вы не имеете права запрещать мне их. По поводу моей одежды, я могу приходить на работу в том, что считаю комфортным. Я не общаюсь с клиентами, и какая к черту разница, во что я одет? Я как-то оскорбляю вас своими джинсами? Я нарушаю вашу свободу своей полосатой футболкой? Или же вас беспокоит то, что вы не можете позволить прийти так, как вам удобно, потому что вы весь такой правильный напыщенный индюк?» - крутится в моей голове. Я очень хочу высказаться, потому что первый раз за все время, что я знаю Грегсона, подобрал цензурные выражения в его адрес. Но вместо того, чтобы победить свой страх перед начальством и наконец-то освободиться от этого гребанного груза, который повис тяжелым камнем на моем сердце из-за него, я снимаю очки. - Так-то лучше, и мистер Уэй, купите себе деловую одежду, - говорит он, когда двери лифта закрываются перед моими глазами, а Грегсон уезжает на верхние этажи. Я надеваю солнцезащитные очки и только тогда вхожу в наш с Джонсон отдел. Она вздрагивает от хлопка двери, а глазами ищет конфеты. - Прости, их не было, - говорю отстраненно. – Водку будешь? – более оживленно интересуюсь я, доставая из пакета бутылку и совершенно не стесняясь, ставлю на стол. Джонсон в шоке. Она знала, что я не всегда прихожу на работу трезвым, знала, зачем и куда я хожу, а также знала о моем правиле: «никогда не пить на работе», которое я собираюсь нарушить. - До окончания работы еще три часа, а если кто-нибудь войдет? – спрашивает Джонсон, доставая свою кружку. - Мы же чуть-чуть,- успокаиваю я, наливая ей полкружки абсолюта. Она морщится и машет руками, когда водка течет по ее горлу. Я пью из бутылки, наплевав на неодобрительный взгляд девушки. Через час нам очень весело. Я сижу на подоконнике, залитый солнечным светом со спины. Мне жарко, но вставать я не намерен. Кто вообще встанет с подоконника, когда Джонс с завязанными глазами пытается отыскать тебя в комнате два на два? Я смеюсь, когда она ударяется со всей дури о стеллаж, и на нее падают папки со старыми проектами, таким образом, выдавая себя с потрохами. Она снимает с глаз серебристый галстук, который мы нашли в шкафу полчаса назад, и оценивает масштаб катастрофы. Мы начинаем истерично смеяться уже вдвоем. - Так, ты проиграл, с тебя одно желание, - сквозь смех выговаривает она. - Нет, - протяжно мычу я. – Ты меня не коснулась. - Это не честно, - хнычет Джонсон, таща свое тело к столу. – Давай сыграем в карты. - Давай, - соглашаюсь я. – Только колоды нет. - Это не проблема, - говорит Джонсон, доставая из стола бумагу и ножницы. Мы целый час рисуем и вырезаем карты. Получается так себе, но от водки, которую периодически глотает каждый из нас, становится весело и беззаботно. Мое сознание мутнеет, в глазах двоится, я путаю карту с рукой и истошно ору. Кровь разливается на всю нашу новоиспеченную колоду, стекает на стол, пачкает мою футболку. Джонсон мечется по кабинету в поисках хоть чего-нибудь. В итоге, не придумав ничего лучше, она срывает с себя блузку, рвет на две части и заматывает мою руку. - Ты такой неудачник, - говорит она, протрезвев от ситуации. – Как ты еще живой? - А ты прям как из горячих точек вернулась. Блузку порвала, рану перевязала - спасла жизнь солдату. Слава тебе обеспечена. Теперь более насущный вопрос, каким образом ты незаметно выйдешь отсюда в таком виде? – Я указываю на ее оголенное тело. Она смотрит на себя, потом на меня, и комнату заполняет наш с ней смех. - Это капец, - ругается она. - Определенно, - подтверждаю я. – Будешь еще водку? – Она подходит ко мне с кружкой. Я молча наливаю еще «чуть-чуть». Мы стоим в тишине, а уже через час бежим по пожарной лестнице вниз. Джонсон обута в ярко-розовые туфли-лодочки. Они не подходят ни к одному ее платью, поэтому я мысленно благодарю несуществующего бога, когда она подворачивает лодыжку и ломает каблук. «Что же это такое?» - стонет девушка, пытаясь подняться, я спешу на помощь. Джонсон обвивает руки вокруг моей шеи, я изо всех сил пытаюсь поднять ее тушку. К сожалению, я не атлет, а Джонсон – эта любительница сладкого - весит далеко не тридцать килограмм. Мы мучаемся в попытках поставить ее на ноги, не добежав до выхода какие-то четыре лестничных пролета. Я набираю воздуха в легкие и снова наклоняюсь к ней, но Джонсон отталкивает мои руки и с самым печальным видом и серьезностью в голосе говорит: - Оставь меня. - Что ты несешь? – возмущаюсь я, подхватывая ее за лопатки, и с огромным усилием все же ставлю ее на ноги. – Вот и все. - Ты мой герой! – восклицает она, я закатываю глаза. Джонсон – это выдумщица, готовая остаться в прокуренных лестничных проемах, чтобы я смог спокойно уйти, чтобы попало только ей за нетрезвое состояние. Все-таки Джонсон самоотверженная, а я считал ее бесхребетной. Мы доходим до железной двери, и тут возникает новая проблема – у нас нет ключа. По идее, пожарная дверь, то есть прямой выход наружу должен быть открыт всегда, а двери, ведущие на этажи, то есть вход в офис закрытыми, ключи от которых раздают сотрудникам по этажу. Такая система есть правильная система. Но Грегсон! Этот скряга Грегсон! Этот малодушный, скупой человечишка решил, что компания потеряет жалкие триста баксов. А то, что при пожаре (в нашем случаи побеге) люди не смогут выйти и задохнутся. Хотя, возможно, что это его гениальный план по устранению фирмы-конкурента. Всю жизнь подозревал Грегсона в подобном. Тем временем, Джонсон пытается взломать дверь шпилькой. Ее толстенные пальцы выгибаются под определенным углом, она закусывает губку, морщится, пыхтит и с победоносным «та-дам» распахивает злосчастную дверь. - Ты сошла ко мне с экранов фильмов о Джеймсе Бонде? Мы выходим наружу. Оба помятые и ненавидящие жадность Грегсона. Джонсон достает пачку сигарет, вытаскивает одну длинную палочку и жестом предлагает мне. Я мотаю головой в разные стороны, потому что курение убивает, а я не хочу плеваться кровью и блевать от химиотерапии. Прохожие обращают внимание на полуголую, курящую девушку и странного типа рядом с ней. Вероятно, они думают, что она проститутка, а я наркоман. Мне становится некомфортно, и я предлагаю вызвать такси. Мы подъезжаем к дому-муравейнику, к моему дому. Я отдаю последние наличные таксисту, оплачивая поездки: свою и Джонсон (потому что мне нужно ее расположение). Я почти трезвый. Мне это не нравится, поэтому я сажусь на детские качели, подбирая ноги, открываю початую бутылку и медленными глотками вливаю в себя Абсолют. Мои ноги взлетают вниз, вверх. Вниз… Вверх… Небо похоже на сахарную вату, и где-то там огненный шар заходит за горизонт с каждым мгновением становясь все меньше. Я машу ему ручкой и говорю: «До скорого, ублюдок». Посидев еще немного на качелях, я пытаюсь открыть дверь своей квартиры: чертов замок либо заело, либо я в него вовсе не попадаю. Вдруг дверь резко открывается, и от неожиданности и алкоголя я падаю назад себя, и в недоумении пялюсь на вход. Там стоит Фрэнк. Фрэнк – это парень со щенячьими глазами цвета виски, который я так люблю. Мы состоим в отношениях, но я никогда не целую его (потому что я ненавижу целоваться, это так противно: чувствовать чужую слюну, шершавый язык и горячее дыхание), никогда не сплю с ним в одной постели, никогда не делаю ему завтрак и никогда не интересуюсь, все ли у него хорошо. Фрэнк добрый, и он любит меня, поэтому терпит мои запои, заскоки и в общем-то скотское отношение к его персоне. А все почему? Это идиот свято верит, что если будет хорошо ко мне относиться, содержать и периодически трахаться, то я непременно когда-нибудь тоже полюблю его. Буду приносить ему кофе в постель, спать с ним в одной кровати, целовать его в губы и просто ласково смотреть. Он живет этими грезами с тех самых пор, как я полгода назад переехал к нему. А я до сих пор жалею о своем решении. У меня не хватало денег заплатить за аренду, и эта старуха-склерозница выгнала меня из любимой квартиры. Фрэнк учился в моем институте, хрен знает на каком факультете. Мы иногда виделись, но не больше. Я сидел в баре, когда он опустил свою руку мне на плечо и угостил пивом. Мы разговорились. Речь зашла об отношениях, и я во избежание дальнейших непониманий и прочего дерьма, ляпнул совершенно незнакомому человеку, что я не совсем «по девочкам». Он рассмеялся, как выяснилось позже, он тоже. Мы выпили еще немного, Фрэнк предложил поехать к нему «послушать музыку». Сразу же после «музыки» я оделся и уже почти вышел из его дома, планируя забыть Фрэнка на следующее утро, но он попросил мой номер. Я не мог отказать его щенячьим глазам и написал несколько цифр на протянутой бумажке. Он позвонил через день, уговаривая встретиться. Я подумал: «Что плохого в том, что мы еще раз переспим?» и поехал к нему. Так завязались наши с ним «отношения». Я приезжал, мы трахались, как животные, и я уходил. Никаких нежных слов, объятий, разговоров и уж тем более поцелуев. Тупо примитивный секс, который устраивал нас обоих. Потом жена моего любимого братца выставила мои вещи за порог, аргументируя тем, что она аж на седьмом месяце беременности, а я такая сволочь, пагубно влияю на ее малыша. Фрэнк подслушал мой разговор с невесткой и любезно предложил остановиться у него. Это идея не понравилась мне сразу, но выбора не было. Через неделю после моего переезда Фрэнк сказал, что любит меня и попытался поцеловать. Я увернулся и уже бежал из этой квартиры, но он остановил меня. Фрэнк просил остаться, хотя бы на неделю, он уверял, что никогда не будет целовать меня, если я того не захочу. Он обещал, что у меня будет отдельная комната с огромной кроватью и небольшая мастерская. У меня были странные чувства на тот момент. Фрэнк нравился мне, но я не любил его и не хотел, чтобы любили меня. Я не хотел этой романтики, заботы или ласки. Я хотел одиночества, но предложение Фрэнка манило меня своими возможностями, и я остался. - Помочь? – спрашивает Фрэнк, наблюдая, как я пытаюсь подняться. Я отрицательно машу руками, и все-таки встаю на ватные конечности. Он смотрит разочарованно. Я знаю этот взгляд, он как бы недоумевает: «Зачем? Разве нет других в жизни удовольствий?». Я мысленно отвечаю: «Нет». - Про… пусти, - мямлю я, отодвигая Фрэнка в сторону. Он делает глубокий вдох и закашливается от перегара, который распространяю я по всему помещению. Он молча наблюдает, как я снимаю кеды, как запутываюсь в шнурках, матерюсь и, разозлившись, срываю их с себя и швыряю в стену. Фрэнк добрый. Он никогда не скажет: «Какого хера ты рушишь мой дом?», «Какого хера ты кидаешься своей грязной, вонючей обувью в белые стены?», «Какого хера ты приходишь почти каждый день бухой?». Никогда. Вместо этого он пойдет в магазин за чистящим средством, чтобы потратить два часа на отскабливание пятен. Взяв пакет с водкой, я иду в ванну, включаю воду и тупо сижу, уставившись в потолок. - Джерард, только не усни там, - мягко просит Фрэнк. Мне плевать на его просьбы. Вода большими потоками уходит в канализацию, я наблюдаю за этим и впадаю в транс. Каждый раз, когда я прихожу домой пьяный, Фрэнк просит не спать в ванной. Каждый раз он надеется на то, что я пойду спать к нему или хотя бы к себе, но его надежды не оправдываются. Я допиваю водку, нахожу маленькую подушку, которую Фрэнк заботливо положил на полку рядом с полотенцами, кладу ее под голову и забываюсь.