Погасшее солнце

Я просыпаюсь от тошноты, которая подступает к самому горлу. День начинается довольно обыденно. На кухонном столе лежат пачка анальгина и записка. Я заглатываю сразу три таблетки (только так стоит ожидать хоть какого-то эффекта), запиваю их большим количеством воды и беру сложенный вдвое листок бумаги. На нем каллиграфическим почерком написано: «Сегодня приду поздно, не жди. Хорошего дня». Как будто я когда-либо ждал его. Как будто мне когда-либо было не наплевать, во сколько он приходит с работы. Чайник закипает слишком быстро, настолько быстро, что я не успеваю подумать, что же я буду делать сегодня вечером один в квартире. Дело в том, что Фрэнк постоянно ошивался дома. Каждый гребанный вечер был заполнен Фрэнком и только Фрэнком. Он выполнил свое обещание – я получил собственную комнату с мастерской (бывшим гардеробом) под боком, но это не избавляло меня от шума, который создавал Фрэнк своим присутствием. Он был достаточно тактичным человеком, но не входить в мою мастерскую (мое маленькое личное убежище от постоянного внимания), выкрикивая «Как дела? Что делаешь? А что это такое?» не мог. Каждый раз, когда он врывался туда без стука (это происходило через день), я орал на него, потому что сил сдерживаться уже не было, и он, обиженный, уходил в свою каморку, громко хлопнув дверью. Я заливаю крутым кипятком кофе из пакетика (та еще дрянь, на которую меня подсадила невестка) и случайно обжигаю руку в том самом месте, где зияла рана, полученная в ходе вчерашних попыток сделать карты. Блузку Джонсон, которая была намотана на руку и которая сейчас бы смягчила жгучую боль, я оставил на качелях. Мне ничуточки не стыдно за такое расточительство чужих блузок. Я беру кружку, наполненную кофе до краев, и иду в комнату Фрэнка. Я называю сие помещение каморкой по двум причинам. Первая: в комнате практически нет места, кровать, поставленная на мягкий пушистый ковер, занимает все пространство, по бокам висят полки, полностью заваленные различной литературой, в углу стоит небольшой шкаф, в который переехали все вещи Фрэнка из гардероба (моей мастерской), около окна расположился маленький стол с ноутбуком. Все это давит на вошедшего, ощущение, что вот сейчас все это рухнет на тебя, не покидает сознание, пока ты не выйдешь из этого ада минималиста. Вторая: шторы всегда завешаны, в каморке душно: Фрэнк никогда не проветривает. Первая ассоциация – ты в кроличьей норе. Скорее всего, так оно и есть. Я подхожу к окну, город только-только проснулся, на улицу выплывают прохожие, плотно замотанные в свои капюшоны: моросит дождик, тучи затянули небо, скрыв моего врага. Открыв форточку, я наслаждаюсь потоками свежего воздуха и решаю сесть на кровать Фрэнка, чтобы расслабиться перед тяжелым трудовым днем. Мой «любимый» обожает раскидывать вещи. Любые вещи, будь то кусок пиццы или текстовыделитель, Фрэнк бросит это на свой белоснежный ковер, который каким-то чудом остается чистым и по сей день. Залюбовавшись погодой, я не вижу циркуль, наступаю на него и с отборным матом, лечу на убранную постель Фрэнка. Кофейная лужа расплывается на белой простыне, такой белой, что зубы сводит. Я лежу рядом, не в силах встать и начать убирать все это безобразие. Пусть этим займется Фрэнк, это же его постель. В конце концов, это не я раскидываю свои вещи, где попало. Пообещав себе, никогда не соваться в эту комнату, я сворачиваю одеяло, чтобы кофе не пролился на ковер (мне бы пришлось стирать еще и его), на подушках тоже образовались пятна, хоть и совсем небольшие. Я поднимаю их вверх и вижу «очаровательную» картину: фантики от конфет, крошки от печенья, обертки шоколадок. Антисанитария! Какой же Фрэнк неряха. Я не удивлюсь, если в дальнейшем у нас появятся тараканы. Среди всего этого мусора лежит большой черный ежедневник и ручка. Стоит ли трогать эту вещицу? Она все-таки Фрэнка (у нас все-таки отношения), и совать нос в чужие блокноты крайне неуважительно. Мое любопытство побеждает над нормами приличия и таким понятием как «личная жизнь». А вдруг он планирует убить меня или сдать в рабство? Имею я право знать? Вдруг это мой единственный шанс понять его истинные намерения и сбежать в Азию, подальше от этого маньяка-извращенца. Я открываю личный дневник своего парня (можно ли его так называть, учитывая то, каким образом мы состоим в отношениях) и не вижу там ничего особенного. Почти на каждой странице он в различных формах признается мне в любви (действительно маньяк). Три страницы тупо исписаны моим именем разным почерком, шириной букв и их наклона (ему бы полечиться недельку-другую). Я пролистываю всю эту нуднятину и останавливаюсь на вчерашнем дне. Размашистым, красивым почерком написано: «Я люблю тебя таким, какой ты есть. Правда. Ты самый замечательный человек, которого я знаю. Ты пьешь из-за меня, я понимаю это, и мне очень стыдно. Прости. Я люблю тебя и ничего не могу с этим поделать. Ты думаешь, я не вижу, что ты грубишь мне специально? Ты думаешь, я не вижу, что ты пытаешься меня обидеть специально? Ты делаешь это, потому что хочешь отгородиться от всех и каждого. Но у тебя не получится отгородиться от мира, себя и любви, которая когда-нибудь наполнит и растопит твое ледяное сердце. Я знаю, что подо льдом, который ты тщательно оберегаешь от любого тепла, бьется живое, горячее сердце. Я знаю, что в глубине души ты ждешь, что я тебя поцелую. Ты думаешь, что если напьешься и будешь выглядеть, как свинья, я перестану тебя любить, перестану чувствовать к тебе что-то, но я не перестаю. Я все так же мечтаю почувствовать твои губы на своих. Я мечтаю обнимать тебя и просто смотреть фильмы. Я мечтаю прижиматься к тебе во время ужастиков. Мечтаю спрашивать тебя о смысле твоих картин и разговаривать о Дали. Мечтаю слушать с тобой музыку и просыпаться в одной постели. Мечтаю беззаботно проводить выходные. Мечтаю съездить с тобой в другие города. Мечтаю, мечтаю, мечтаю», на этом моменте у него заканчивается ручка, и он больше ничего не пишет. Горячее сердце? Любовь наполнит? Что за бред? Фрэнки… Фрэнки… Фрэнки… Мой маленький наивный мальчик. Какой же ты романтик. Какой же ты глупый. Как же ты выжил в этом бесконечно жестоком мире с такой ранимой душой? *** Я возвращаюсь домой, на лице проскальзывает полуулыбка. Мне настолько хорошо от осознания того, что сегодня я проведу вечер с пользой в полном одиночестве, что становится страшно. Я открываю бутылку красного полусладкого вина (не люблю пить, когда работаю над картиной, а вино – это вовсе не алкоголь, это способ расширения сознания). Красной струйкой оно медленно заполняет граненый стакан, я жадно отхлебываю и облегченно вздыхаю. Хорошо! На мне просторная белая рубашка. Я надеваю ее, когда иду в мастерскую, потому что в ней я похож на Рембо или Гюго, а я очень люблю этих французов. Каждое их слово наполнено высокой мыслью, которую мало кто пытался донести. Наверное, я очень тщеславен, потому что надеюсь, что через пятьдесят или сто лет какой-нибудь парень, точно так же как я сейчас, будет размышлять о смысле моих картин, пить вино и наслаждаться моментом. Мои рисунки никогда никому не нравились. Мама говорила, что они слишком мрачные, депрессивные, и добавляла, когда я отходил подальше от комнаты, «отвратительные». Моему брату было плевать, что я рисую, где я рисую (главное не на его столе и вещах) и есть ли смысл продолжать этот вид деятельности. Моя учительница после очередного выполненного домашнего задания по работе с акварелью отправила меня к психологу. Больше домашних заданий я в школу не приносил. Только думал о людях и их восприятии мира: «Нормально ли то, что учитель не видит ничего, кроме серых красок? Нормально ли то, что она бракует мои работы? Правильно ли она поступает, пытаясь изолировать меня от общества, потому что я асоциальный?». Я зарыл в себе человека, каким был и явлюсь по сей день, глубоко внутрь себя, чтобы никакая миссис Плэг не поставила мне неудовлетворительную оценку, чтобы мама не говорила, что мне надо ходить к психологу, чтобы никакой брат не называл меня «унылым чмом». Я макаю ворсистую кисть в палитру, которую подарил мне Фрэнк на месяц нашей с ним совместной жизни. Краска капает на шершавую бумагу и растекается по листу синими разводами. Я делаю глоток вина, на языке появляется горьковатое послевкусие, а из живота по всему телу разливается приятное тепло. Расслабившись, я начинаю прорисовывать фон, но не успеваю я дорисовать до конца листа, как громкий трель соловья разносится по всей квартире (Фрэнк выбирал). Я закипаю от злости, но все-таки иду к двери, чтобы хорошенько послать свидетелей Иеговых, но, когда открываю, не вижу верующих, продающих или нуждающихся. Там мокрый от дождя, который идет весь день, стоит Фрэнк. - Какого черта? – вслух задаюсь вопросом я, но потом исправляюсь, делая вид, что это я о насквозь промокшей одежде. – У тебя, что машины нет? Ты заболеешь. - Я немного выпил, а кошелек оставил дома, пришлось на метро. Не переживай, у меня хороший иммунитет, - говорит он дрожащим голосом, пытаясь скрыть улыбку из-за моей «заботы». Я не переживаю, что он может заболеть, а вот то, что он может застрять на две недели дома не в силах самостоятельно поесть, вот тут я переживаю, ибо нянькой я не нанимался. Он проходит в ванную, «случайно» забывая повернуть замок. Он каждый раз не закрывается, думая, что сегодня я точно ворвусь к нему в душ, прижму к кафельной плитке, буду скользить по его телу руками, прижиматься своим телом к нему, целовать его везде, позволю целовать меня, сжимать мои бедра до синяков, соединять наши губы, а в самом конце, когда он уже практически кончит, находясь внутри меня, так нежно переплету наши пальцы, поцелую его аккуратно в губы и скажу: «Ты самый лучший Фрэнки, я люблю тебя». Он выходит из душа с легким румянцем, полотенцем, свободно обернутым вокруг бедер и взглядом, опущенным вниз. Это еще раз подтверждает мою правоту относительно теории с незакрытой дверью. Его кожу покрывают мурашки, и я, как самая заботливая мамочка, выигравшая приз зрительских симпатий в сельском конкурсе, достаю из кухонного дивана большой плед и следую за ним. Я накидываю на его плечи гору пушистого бежевого покрывала и пытаюсь расправить. Он стоит в легком шоке, и глазами спрашивает меня: «Это сон, или тебя подменили?». Фрэнк накрывает мою ладонь своей, когда я поправляю одеяло на его груди, мы стоим так и молчим, он смотрит на меня глазами, полными любви, и говорит еле слышно: - Спасибо. - Не за что, - отвечаю я и ухожу от него на кухню. Он идет за мной, волоча за собой покрывало. Я ставлю чайник и сажусь на табуретку, облокотившись на стол рукой. Фрэнк садится рядом и откровенно пялится на меня. Мы сидим так минут пять, потом чайник выключается, и я иду заливать дешевый пакетик чая. - Ты будешь? – спрашиваю я. Он мотает головой, и я соображаю, что спокойно попить чай мне не удастся. – Я тоже тогда не буду, – говорю я и направляюсь прочь оттуда к своему вину, акварели и задумчивости. Как только я сажусь на стул, Фрэнк входит следом. Он удивленно смотрит на бутылку вина, открытую вилкой, забрызганный краской стол, миллион кисточек разбросанных по всему периметру и меня в центре. - Разве у нас не было штопора? – иронично спрашивает Фрэнк, разглядывая погнутую вилку. Какая разница, чем я открываю вино? Господи, какой же ты зануда. – А это что? У нас так много красивых бокалов, а ты из этого пьешь. - В девятнадцатом веке пили из этого, - безразлично отвечаю я. – Фрэнк, ты опять вошел без гребанного стука, - я начинаю закипать. - Извини, - испуганно просит он. - Я просто, просто… Хотел… - Что ты хотел, черт возьми? – Он краснеет, и я понимаю, что он имеет ввиду. Конечно, что еще ему может быть нужно от меня, когда его стояк виден даже за плотным пледом. – Потрахаться? – я уточняю, мало ли. Он краснеет еще больше и кивает, опустив глаза в пол. Я улыбаюсь от того, как он пытается сказать мне об этом напрямую, но у него ничего не выходит, и я огорошиваю его своей прямолинейностью снова и снова. Я встаю со стула и подхожу к нему. - Ну, пойдем, - улыбаюсь я, и, расцепляя его руки, сложенные на груди, беру за ладонь. Он млеет от этого жеста, и, готов поспорить, стук его сердца может услышать даже сосед снизу. Этот романтичный мальчик все надеется на наш нежный секс. Белые простыни, зажженные свечи, бутылка дорогого вина, лепестки роз, трезвый я в черной рубашке и ненавязчивая музыка фоном. Он никогда не назовет это сексом, это занятие любовью, которой у нас, кстати, нет, по крайней мере, с моей стороны. Фрэнку приходится довольствоваться простым трахом в задницу, без всяких чувств, поглаживаний и нежностей. Это однозначно не то, чего он хочет, но большего я дать не могу, я говорил, и он согласился на мои условия. Мы добираемся до его кровати (на моей мы так и не были), он начинает снимать с себя полотенце. Я снимаю с себя рубашку (эту великолепную во всех отношениях вещь) и штаны. Фрэнк стоит во всеоружии и ждет меня, он смотрит на свою постель, которую я менял с утра и не может понять, что изменилось. Когда я стою абсолютно голый, он забывает про это и натягивает на свой член презерватив со вкусом клубники, который он взял из своего бумажника. Он ложится на кровать, я сажусь на его член, без всяких смазок, подготовок и прочего. Я хочу побыстрее закончить и пойти дорисовывать картину. Фрэнк стонет от моих прыжков на его члене и закрывает глаза, когда дело идет к развязке, я начинаю ускоряться, и он кончает, с громким стоном, обхватывая руками мои бедра. Я аккуратно слезаю и одеваюсь. Фрэнк восстанавливает дыхание. - Не делай так больше, - говорю я, когда он распахивает веки. – Не трогай меня вообще. – «Будь окончательно бревном, если хочешь хоть какого-нибудь нашего соприкосновения», чуть не добавляю я, но сдерживаюсь. Он кивает. Он видит, что у меня даже не встал член, и отворачивается. Он понимает, что меня даже не возбуждает все это, понимает, что бессмысленно – заниматься со мной тупым сексом, понимает, что я использую его, но все надеется, что на великую силу своей любви. Фрэнк жалок. - Спасибо, - бурчит он из-под одеяла, в которое успел закутаться. Я хмыкаю и ухожу в свою мастерскую, прикрыв дверь.