The beautiful sea

Freeze-frame, graffiti at the bus stop Star Wars, chewing gum and punk rock She says, "What d'you say we give this a miss?" Let's go, take me where the wind blows Sail ships far into tomorrow We can turn and blow the city a kiss. © Sing Street – A Beautiful Sea

Всё, что любил Альфред на этом свете – его семья и музыка. Константы, которые всегда определяли его жизнь, даже если казалось, будто мир рушится вокруг него, как в день Апокалипсиса. Семья, развалившаяся и вновь склеенная из обломков, пусть и в другом виде. Мужчина, которого он считал отцом, в итоге оказавшийся отчимом, и брат, сводный теперь – гребаная Санта-Барбара в духе сериалов прошлого столетия, с одной стороны, и мать, встретившая свою настоящую любовь, с которой жизнь сталкивала её на протяжении десяти лет, пока она не решилась переломать свое существование – а заодно и привычную жизнь.Отец, незнакомый и чужой поначалу, за восемь лет сумевший завоевать доверие Альфреда. Дед, которому было всё равно, что он внуку не родной – он как возился с ним, так и продолжал возиться, хотя Альфреду уже было восемнадцать, и он учился в колледже. Музыка – его сердце и его отдушина, и ободранные о струны гитары пальцы, и кровавые мозоли на них, и толстая тетрадь, полная песен, которые, возможно, никогда не увидят свет. Альфред никому не позволял прикасаться к ней, и прятал её, как ребенок прячет ворованные конфеты. Отец и мать смеялись, но никогда не говорили, что музыка – ерунда, и он переболеет ей, как болел в детстве ветрянкой или гриппом. И за это он был благодарен им обоим, хотя по-прежнему первым его песни слышал только дед. Ну, и Этельред. Старший брат, колесящий по миру в поисках вдохновения и собственного места в этой странной, похожей на карусель жизни. И жизнь эта вертелась и крутилась, и заставляла Альфреда взмывать в самые небеса, чтобы потом упасть вниз и подняться вновь. Жизнь, приносящая сюрпризы, такие, что хоть стой, хоть падай. Очередной её виток пришелся на первые занятия по скандинавской культуре – он и сам был не рад, что выбрал этот предмет, но на лекции по бухгалтерскому учету его даже кредиты, нужные для диплома, не могли заманить. И вагонетка его путаной жизни, скользящая по рельсам американских горок, взвилась в самое небо, а потом загремела вниз, когда дверь открылась, и на пороге аудитории появилась Астрид Гудмунсдоттир. В джинсах и майке, в тяжелых ботинках, похожая на студентку, с забранными в хвост каштановыми волосами, она села на край стола, и Альфред понял, что всё его вдохновение отныне и навсегда сосредоточено в ней. У его музы появилось лицо. И имя. Такое, что язык можно сломать на веки вечные. Астрид Гудмунсдоттир. - Хлебало закрой, а то в него что-нибудь засунут, - пихнул его в бок Ивар Лодброк, сын кандидата в мэры города, чье ехидство могло поспорить только с его умом. - Сам понимаешь, что, - он закатил глаза. - Серьезно, Альфи, твоя челюсть пробила пол, и тебе придется забирать её в зале этажом ниже. Я думал, ты будешь оригинальнее в предпочтениях. Вообще-то, Альфред перманентно хотел набить ему морду, но Ивар был не просто наследником будущего (возможного) мэра, но и его лучшим другом, а ещё – инвалидом, бить которого не позволяла совесть. Зато Ивару совесть позволяла всё на свете, и Альфред опять стал мишенью для его шуток. Чуть позже он понял, что кроме музыки и семьи, он, кажется, любит что-то ещё. Кого-то ещё. Астрид умела удивлять: она заинтересовала своими лекциями даже тех, кто спал на других уроках. Астрид не хотела того, но Альфреда она ранила в самое сердце. Ночи, и без того заполненные музыкой, стали еще длиннее, а тетрадь с текстами не покидала его рюкзака. Астрид вела себя со студентами так, будто была им старшей подругой, но ни на одном тесте никто не видел от неё ни малейшей поблажки. Альфред спускался к завтраку с синяками под глазами и мечтательной улыбкой, и родители понимающе переглядывались. Однажды Альфред нашел на столе пачку презервативов и, хотя щеки его горели больше обычного, когда он, проигнорировав завтрак, ушел в колледж, пачку в рюкзак он все-таки сунул. Так, на всякий случай. - Если будешь молчать и хлопать ушами, девственником и помрешь, - напутствовал его Хвитсерк Лодброк, но слушать советы старшего брата Ивара означало угробить себе жизнь, и Альфред отмахивался. И сочинял свои песни, вспоминая Гудмунсдоттир. Засыпал он под утро, когда небо уже озарялось первыми красками рассвета. Астрид напоминала ему переменчивое, но такое до боли прекрасное море, которое нельзя было разгадать, нельзя было понять. За её хрупким обликом скрывалась сила, которую можно было лишь прочувствовать: ведь только сильный человек оставит семью и переедет в чужую страну. Астрид не скрывала, что родилась в шведском городке Эскильстуне, но поступила в Кембридж и уехала в Англию, чтобы больше никогда не возвращаться, и главным её достижением в двадцать пять лет стал курс её родной культуры, в колледже на юге Соединенного Королевства. И в эти мгновения её голубые, как речная вода, глаза темнели, а грусть, таившаяся на самом их дне, проявлялась так сильно, что у Альфреда щемило сердце. Но Астрид смеялась, шутила, и всё возвращалось на круги своя. Астрид была дуновением свежего ветра в их городе, из которого прежде хотелось сбежать, ведь мир не мог ждать, пока кто-то захочет его исследовать. Альфред мучил гитару, потому что Астрид должна была принадлежать лучшая на свете песня. Ей, что пробралась ему под кожу, что стала для него воздухом, раздирающим легкие, и заставляла кусать губы, просыпаясь от очередного сна, в котором его затягивало в самую морскую пучину. Самая лучшая песня, наполненная чувствами, которые нельзя было выразить словами. Under the waves I feel her pull my body down, Under the waves she takes me where I wanna drown, I can be miles away she calls my name... She gets into my veins And writes my poetry, This girl is a beautiful sea... Ему казалось – как только закончится курс скандинавской культуры, пройдет и его наваждение, и Альфред тешил себя этой мыслью, пока доводил свою лучшую песню до совершенства. Пока думал, что ещё может выплыть в бушующем океане собственных эмоций. Пока после с трудом сданного зачета не понял, что волны по-прежнему захлестывают его, увлекая на дно. Пока снова не встретил Астрид в клубе, куда его позвали спеть пару песен вместе с местной рок-группой. Вечер в Neon Lights был для него вообще полон сюрпризов. И далеко не все сюрпризы были для Альфреда приятными. Сначала он столкнулся в гримерке с собственной тетей, Блайей, дочерью ныне здравствующего и действующего мэра Эллы. И как столкнулся! Только он мог так не вовремя зайти куда-то. Блайя сидела на коленях у Сигурда Лодброка и целовалась с ним, и его ладони сжимали её задницу, обтянутую черными джинсами. Альфред неловко кашлянул, жалея не только, что зашел на бекстейдж, но что вообще появился на свет. Блайя вскинулась, соскочила с колен Сигурда, и щеки её полыхали так, что ими можно было осветить весь клуб. Очередной старший братец Ивара – черт возьми, да сколько же их всего? – тоже поднялся и взял Блайю за руку. Плотно сжатые губы и настороженный взгляд говорили – «И что теперь?». Альфред знал, что Элла и Рагнар ненавидят друг друга, и что ни один из них не будет рад, если им придется неожиданно породниться. Зато Альфред не знал, что Блайя и Сигурд, которые еще в колледже вели себя так, будто готовы наблевать друг другу в шкафчики с учебниками, на самом деле встречаются. И, кажется, не первый день. Сюрприз, сюрприз. Та-дам! Уверив тетю, – впрочем, какая она ему, к черту, была тетя, с трехлетней-то разницей в возрасте?- что он будет нем, как тысяча могил давно почивших кельтов, Альфред расчехлил гитару и принялся готовиться к выступлению. Желудок у него скручивало от нервов, но он даже не представлял, что последнее испытание ждало его впереди. Прямо в зале, среди немногочисленных зрителей. И, когда он заметил, что за капкан приготовила ему судьба, Альфред захотел запереться в туалете и не выходить, пока клуб не закроют. В перспективе – не выходить никогда. Умереть в этом чертовом толчке. Капкан бряцнул зубьями, запирая Альфреда внутри. Видение по имени Астрид, в черном коротком платье и с бокалом пива в руке, прямо в первых рядах, вызвало у молодого человека такую нервную дрожь, что он едва не выронил микрофон. Астрид улыбнулась, отпивая своё пенное, и показала ему большой палец. This girl is a beautiful sea… Green cars crawling in the slow lane Lost stars waiting for the DART train She smiles, turns and blows the city a kiss... Альфред легко мог представить Астрид собственной путеводной звездой, поцелуем прощавшейся с надоевшим городом. Ветром, ерошившим его волосы и призывающим в путь. Но смотреть на неё он не мог – пересыхало в горле, и предательски потели ладони, и сердце заходилось громче, чем звуки его гитары, усиленные клубной аппаратурой. И поэтому он зажмуривал глаза как можно сильнее, благо пальцы помнили мелодию даже лучше, чем его мозг. Зрители проводили его воплями – пьяными и не очень, и Альфред не понял, понравилось им, или они просто уже нажрались, и им было плевать. Впрочем, на их симпатии ему было наплевать ровно так же. Теперь. - Мне понравилась песня, - Астрид нашла его после выступления, пока группа Сигурда готовилась к своему сету. Альфред чуть было не ляпнул: «Она – твоя», но прикусил язык. Её реакция могла быть непредсказуемой. - Ты хочешь что-нибудь выпить? – Вместо этого спросил он. Купить алкоголь он бы не смог в силу возраста, но организаторы концерта обеспечивали ему бесплатные напитки в пределах выданных талонов на покупки в баре, и запретить ему никто и ничего не мог. Получить свое бесплатное, положенное выступавшему исполнителю пиво ему было не суждено, потому что жизнь приготовила ему третий сюрприз в этот долгий майский вечер, и сюрпризом стала драка, развернувшаяся между несколькими пьяными завсегдатаями Neon Lights прямо во время сета хэдлайнеров, быстро переросшая тупо в кучу-малу. Альфред успел увидеть, как Сигурд, схватив Блайю за руку, пробивался сквозь охранников и ошалевших зрителей к черной лестнице. Охранники пытались разнять дерущихся, но точка невозврата была уже пройдена. Многие посетители повалили из бара, Альфреда оттолкнуло обратно к барной стойке, и он потерял из виду Астрид. А потом с улицы послышался вой полицейских сирен. - Альфред! Тебе же нет двадцати одного? – Астрид, опять появившаяся из ниоткуда, ухватила его за руку холодной ладонью, и мир в очередной раз бешено кувыркнулся, да так, что затошнило. Альфред обнаружил себя бегущим за собственной преподавательницей – пусть и аспиранткой – по служебному коридору Neon Lights, к запасному выходу. Астрид тащила его за собой, и в голове молодого человека мелькнула и пропала мысль: «Как она умудряется так нестись на каблуках?». Дверь черного входа поддалась быстро, и они вывалились на тускло освещенную, пропахшую мочой и дождем улицу. Асфальт под ногами был мокрым и скользким, и, увлекая Альфреда за собой вниз по холму – чертов, чертов город, построенный на возвышенностях! – Астрид подвернула ногу и рухнула на землю, вскрикнув от боли. Вот и ответ: как веревочке не виться, а каблуки взяли свое. - Гребаные туфли! – Девушка схватилась обеими руками за лодыжку. – Вот блин! – Она, разумеется, попыталась подняться на ноги, и, разумеется, у неё это не получилось. Не получилось аж три раза подряд. "Упертая шведская девчонка", - подумал Альфред с тягучей нежностью. Упрямое море, обрушивающееся на скалы, зная, что камень невозможно пробить. Четвертым сюрпризом для Альфреда стал он сам. Впервые не думая о чужой реакции, он подхватил Астрид на руки, удивляясь, какой легкой она была. И отпустил, когда им удалось поймать такси. Правая туфля девушки осталась валяться в переулке за клубом, а за окном автомобиля мелькали дома, в которых люди радовались, грустили, смеялись и любили, и не подозревали, что Альфред наконец-то позволил себе утонуть. Нырнуть к самому дну, где тьма не позволяла разглядеть будущее. - Спасибо, - Астрид сжала его ладонь холодными пальцами. This girl is a beautiful sea. - Да за что? – Альфред пожал плечами. – Обещаешь вызвать врача? Астрид рассмеялась: - Я буду в порядке. Но, когда он довел её до квартиры, босую на одну ногу, хромую, с распухшей лодыжкой, он понял: в порядке Астрид не будет. Она не могла наступать на правую ступню и напоминала цаплю. Которая не могла ходить, потому что спасала от позора и полицейского участка восемнадцатилетнего дурака. Макияж вокруг глаз и губ у неё размазался, а лямка черного платья сползла с плеча, и сердце Альфреда пропустило удар, а в джинсах стало тесно. И ему бежать бы, сломя голову, пока ещё можно поймать такси на улице, но… - Я могу посмотреть твою ногу, - брякнул Альфред, чувствуя себя самым идиотным идиотом из всех идиотов на планете Земля. И он чувствовал себя им, когда ощупывал немного опухшую лодыжку Астрид, стараясь не причинить боли, а девушка закусывала губу, но молчала, даже если он случайно делал ей больно. Идиотом он был, когда замотал ей ногу бинтом и поднялся, планируя уйти. Чтобы не смотреть в эти глаза цвета морской воды. Чтобы не ляпнуть, что песня была для неё. Он должен был уйти. Так было...правильно? Астрид была его преподавательницей - хорошо, бывшей преподавательницей. Курс-то закончился. Астрид была невероятной и невозможной, и желание целовать её тягуче растекалось по телу раскаленной патокой. Астрид была старше его лет на...пять? Астрид улыбалась, глядя ему в глаза, и видела его насквозь, потому что вода умеет проникать везде, ей только волю дай. Даже в чужие мысли? Судьба Альфреда заложила очередной крутой вираж, когда невозможная Астрид удержала его за руку и потянула к себе, и поцеловала, запуская пальцы в его темные волосы. Мир вокруг превратился в одно большое ничто, в черную дыру, потому, что Альфреда захлестнуло эмоциями, как штормом, и он задыхался и задыхался под их толщей. И все его понятия о "правильно" и "неправильно", и без того путаные, смыло, как песчаные замки смывает волнами с берега. Рассыпало карточным домиком от неловкого прикосновения. Какая разница, теперь-то? На свете нет ничего верного и неверного, а есть лишь желания и последствия. Астрид обнимала его, а её поцелуи на вкус были как её любимая клубничная жвачка. Они посылали вдоль его позвоночника разряды тока, и больше ничего не имело значения. Ничего, кроме. Альфред был готов послать всё к черту, и он с упоением сделал это. Послал весь мир гореть в Аду прямо сейчас. Пусть все сгорит в пламени, до пепла, развеется по ветру. Альфред смотрел прямо в лицо собственному концу света и знал, что вода его спасет. Астрид отстранилась, позволяя ему выпрямиться, и спустила с плеч лямки своего платья. Приоткрыв горящие после поцелуев губы, молодой человек со свистом втянул воздух. Черт, как жарко... - Астрид... Что он, нахрен, хотел сказать? Кажется, уже ничего, потому что её ладонь прошлась по его животу к груди, лаская сквозь плотную ткань футболки. - Ш-ш-ш, замолчи, - Астрид поднялась на ноги, цепляясь за его плечи, чтобы не упасть, едва опираясь на больную ногу. Притянуть её к груди было слишком уж просто. Так просто, что Альфред перестал считать сюрпризы, преподнесенные жизнью ему этим вечером. Почему бы просто не забыть обо всем? Пока прохладные ладони скользят под его футболку. Пока кончики чужих пальцев касаются его ребер. Пока Астрид выдыхает ему в губы. Пока мир замирает, а город за окном погружается в сон. Пока желание выносит разум навылет, оставляя только инстинкты. Почему бы не заставить весь мир подождать? She says, "What d'you say we give this a miss?". Let's go, take me where the wind blows, Sail ships far into tomorrow, We can turn and blow the city a kiss… Считать сюрпризы – вообще дело неблагодарное. Астрид нетерпеливо ухватилась за края его футболки и потянула её вверх. This girl is a beautiful sea…