The beautiful sea

And like a deer in the headlights I meet my fate © Bring Me The Horizon - Deathbeds

Лагерта не была родственной душой Астрид, и обе они это знали, ведь метка на руке Лагерты полыхнула роковыми цифрами, когда умирал Рагнар Лодброк - её бывший муж. Его труп нашла полиция, в одном из старых сараев на окраине города. Рагнара подвесили к крюкам, вбитым в потолок, и пытали, пока он не истек кровью. Сыновья Рагнара были в ярости, и месть не заставила себя ждать. Четверо из них успокоились бы на смерти Эллы, но Ивар, которого с детства прозвали Бескостным за увечность ног, собирался пойти дальше. Лагерта знала о его планах, и даже участвовала в них - помогла спланировать нападение на семью Экберта, заклятого друга Рагнара, который и сдал его Элле. И Астрид, разумеется, знала дату. Именно это число вспыхнуло на её запястье утром судного дня. Что это значило? Всё очень просто. Что кто-то из родственников Экберта, обреченных на смерть этой ночью, был её родственной душой. А, видя, как страдала и мучилась Лагерта, когда умирал Рагнар, она понимала, что такой судьбы она для себя не желает. И, наверное, лишь поэтому за несколько часов до нападения Лодброков – они звали себя Рагнарссонами, как смешно и пафосно! - она уже мчалась на своем байке в загородный дом Экберта. Цифры на запястье горели адским огнем, причиняя сильную боль, только Астрид знала, что будет еще больнее. В сотню, тысячу раз. Как ей удалось пройти охрану – отдельный вопрос. - Астрид? - Экберт, прекрасно знавший её семью, изумился её появлению. – Не ожидал твоего визита. Он был осторожен, и она его понимала: Астрид была лояльна к Лагерте, но не к его семье, и кто мог знать, что на уме было у этой ларссоновской лисы, гонявшей на байке по Нью-Йорку? Сердце Астрид билось, как бешеное, когда она спросила: - Ты ведь знаешь, что Рагнарссоны придут? - Знаю, - Экберт сложил руки под подбородком. - Этого следовало ожидать. - Мне плевать, что будет с твоей семьей, - Астрид откинулась на спинку стула, кожа её черной куртки скрипнула. - Но среди твоих домашних есть моя родственная душа. И я хочу его спасти. - Бог был очень несправедлив, создавая эту концепцию, - пожилой мужчина смотрел ей прямо в глаза. - Ты давно знаешь моих внуков. Обоих. Который? Астрид знала, который. Знала с момента, как переступила порог этого дома. Эти знания приходили безотчетно, внезапно, и становились откровением, которое порой было вовсе не нужно тебе, но тебя опять никто не спросил. Альфред. - Альфред, значит, - повторил Экберт. - Я рад, - он прикрыл глаза. - Этот мальчик всегда был мне близок, хотя и родился не от моего сына, - семейная тайна тем легче слетела с губ, чем ближе был смертный час. - Ему всего восемнадцать, он должен жить. Сколько тебе лет, Астрид? - Двадцать пять. - Он может о себе позаботиться, он весь в отца - так же умен и остер на язык, словно лезвие, но не жесток и не коварен. Это плохо. Спаси его, Астрид, и я буду знать, что убили меня не напрасно. Для Астрид это значило - расставание с Лагертой, которую она уважала, и, возможно, любила. Это значило, что больше она никогда не увидит Бьерна, которого тоже любила. Но метка на руке звала, пекла, выжигала разум, оставляя лишь безотчетное желание защитить мальчишку, которого она помнила ещё ребенком. Как только она вытащит его из этого дерьма, она уедет. Потому что соулмейты - все еще роскошь, позволить которую себе могут немногие. А еще соулмейты - таран, который ломает жизнь. Сминает все, что появляется на его пути, превращает в пыль. - Я никуда не поеду, ты сошел с ума? - Альфред скрестил руки на груди, пряча под рукавом шелковой зеленой рубашки цифры, видеть которые Астрид и не хотелось. - Я не оставлю тебя, брата, мать! Отца! - Он почти кричал, и в серо-зеленых, болотных глазах гнев и боль понимания, что оставить семью все равно придется, мешались в коктейль Молотова, готовый вот-вот рвануть. - Ради чего, дед?! Ради чего?! Экберт подождал, пока юноша успокоится. Голос его был полон горечи, но и надежды. - Потому, что наша семья не должна сгинуть вот так. Я подыскивал тебе невесту, Альфред, но я недооценил силу родственных душ. Твоя сейчас спасает тебе жизнь. Как сложится ваше общение дальше - не важно. Я прошу лишь об одном: уезжай. Уезжай. И Альфред уехал с Астрид, которая не знала, что с ним делать. Она думала, что парень сломается, но он держался: и когда в газетах появились новости о жестоком убийстве, и когда с экранов телевизоров в любой забегаловке, где они останавливались, вещали о расследовании, зашедшем, в конце концов, в тупик. - Вранье, - надтреснуто произнес Альфред, отставляя в сторону стаканчик с безвкусным кофе. - Они знают, кто это сделал. И я знаю. Астрид кивнула. В целях безопасности, им пришлось сменить её любимый байк на машину, и чем дальше они уезжали на запад, тем меньше горела огнем её метка. Девушка думала, что покинет Альфреда, как только перестанет чувствовать жжение на коже, но с каждым днем, проводимым с внуком Экберта, ей становилось все труднее придерживаться этого плана. Мальчишка тянул её к себе, как магнит, и физически их путешествие превратилось в мучение. В бесконечно тянущуюся сладко-горькую пытку, заставляющую кусать губы и впиваться ногтями в предплечья, чтобы боль отвлекла от желания, обжигающего низ живота. Альфред был огнем, и Астрид понимала, что только ей под силу его укротить. Окольные пути, выбираемые ими, чтобы запутать следы, не помогали, а наоборот, продлевали пытку. Астрид чудилось, будто на её шее смыкается невидимая петля, и веревка эта горит. Альфред чувствовал то же самое. Она знала, черт знает, откуда. Просто знала, как многое другое о нем. И если соулмейты - это глупость, то почему есть вещи, которые будто приходят ей в голову и оказываются правдой? И если это глупость, то почему она чувствует его так, как никогда не чувствовала ни Бьерна, ни Лагерту? Или ни одного из своих мужчин? А еще родственные души – это притяжение, которое невозможно побороть. В нем можно только захлебнуться, как в море, или терпеть невыносимое желание, отсчитывая секунды до взрыва. И однажды бомба замедленного действия рванула от простого прикосновения. От глотка воды, который Альфред сделал из бутылки, и Астрид увидела, как двигается его горло. Бомба рванула прямо в машине, они едва успели свернуть на обочину пустынной дороги. Поцелуи-укусы, и жадные, безумные ласки, опаляющие прикосновения и секс, какого у Астрид еще не было. Возможно, потому, что это было больше, чем секс. Больше, чем любовь даже. Это была свобода. Петля, соскользнувшая с её шеи, растворилась во тьме. - Ты же понимаешь, что это ничего не значит? - Спросила Астрид потом, избегая смотреть Альфреду в глаза. В их болотной зелени ей виделось, будто он понимает больше. И знает больше. И чувствует - больше. Хотя ей бы хотелось, чтобы этот секс ничего не значил. Вообще. Альфред улыбнулся, застегивая рубашку, которая за время их путешествия и так несколько потеряла товарный вид, а теперь – еще и пару пуговиц. И это была первая его искренняя улыбка за все время их долгой поездки. Искренняя и сияющая. - Я думаю, это значит всё на свете, - ответил он. И Астрид прикусила язык, потому что понимала: он прав. Но разве она могла позволила этому продолжаться? Она не знала. Серая, пыльная дорога расстилалась под колесами старой машины. Они проезжали маленькие, забытые богом и правительством города, и у них не было ничего, кроме взятых с собой вещей и автомобиля, но почему-то Астрид казалось, что им обоим теперь принадлежит весь мир.