холодно

бокуто смотрел на акааши и не мог понять. верил, во все верил, но понимать от этого больше не стал. касался кончиком своего холодного носа высокой переносицы акааши, не закрывая глаза, и зрение плыло, не фокусировалось на длинных смольных ресницах и тонких бровях, уносило в состояние беспокойного сновидения и удушья. акааши дышал глубоко и размеренно, грудная клетка почти вдавливалась в бокуто, вминалась, так близко они лежали, и он пытался убедить себя, что не подрагивает от тревоги и опасения, непонимания и усталости, от которых не мог отмахнуться уже никак. чужое сердце билось так, словно подтормаживало, утонувшее в холоде и зиме внутри, упавшее на самое дно сугроба. сердце бокуто же запиналось и нервно плясало в нетерпении, скакало в воздухе, как мяч, от которого уже давно отвыкли их руки. со старшей школы в волейбол они оба больше не играли, словно не было ничего в их жизнях до этого вообще — отрезало, отпилило. его спрашивали об этом много раз — бокуто кусал щеки изнутри и переводил тему, ерзал, как уж на сковородке, и кривил губы в попытках улыбнуться. за окном выло и плакало. может, это был звук из-под ребер акааши. губы у него были сухими и холодными и на вкус напоминали ключевую воду, от которой все стынет и немеет во рту. бокуто спрятался от него, закрыв глаза, спрятался от себя, чтобы чувствовать и падать, чтобы бесконечно любить и пытаться обмануть себя, что не замечает, какая у акааши шероховатая кожа на пояснице, покрытая тонкой корочкой льда, который топят его пальцы — самые кончики уже начали болеть и наверняка покраснели. куроо однажды встряхнул его и наорал в самое ухо, дрожа от злости и обиды (за него, на него) одновременно. потому что никто не бросает волейбол просто так. потому что никто не предает друзей и мечту по щелчку пальцев. бокуто смотрел на спортивную форму фукуродани в своем шкафу и не чувствовал уже почти ничего после того, как переломился пополам и попытался обо всем забыть. даже о падениях акааши на тренировках, после которых его кожа трескалась по-страшному и покрывалась сине-фиолетовыми пятнами, будто его приложили битой или избивали ногами в подворотне пять человек сразу. акааши всегда был как-то неуловимо тоньше бокуто. высокий, подтянутый, с тугими мышцами под кожей и тренированным телом. красивым телом атлета. таким, с которого ваяли скульптуры в древней греции и воспевали мимолетную молодость. сам он был намного шире в плечах, грубее, что ли, как не вытесанный деревянный сруб. бешеные янтарные глаза, летящие брови, жесткие волосы, торчащие проволокой — бокуто иногда чувствовал себя неловко рядом с акааши. стыдное чувство сворачивалось где-то в желудке, когда они гуляли по улицам вдвоем, и бокуто, ни с кем этим не делясь, испытывал чувство вины. за то, что они, так или иначе, все эти годы были друзьями. бокуто не сразу заметил, в какой момент акааши стал разбиваться, в какой момент брови приобрели болезненный излом, а под глазами на побелевшем лице залегли глубокие тени, но он. он все еще отлично играл, даже если и на пределе возможностей. своих и человеческих вообще. на все беспокойство в свою сторону отвечал вежливо, сдержанно, как он умел. бокуто не беспокоился от этого меньше, конечно. но всерьез тоже старался не воспринимать: у каждого из них случались травмы. и время было такое: совмещать волейбол и учебу мало у кого из них удавалось, но акааши старался успевать везде. его не раз заставали в школьной библиотеке поздно вечером склонившимся к учебнику носом. акааши врал и врал бесстыдно, прокусывал нижнюю губу до крови от усердия и едва двигал ногами, когда тренировки заканчивались и нужно было возвращаться домой. ближе к интерхаю бокуто начал донимать его смсками и звонками, от которых болела голова и внутри все нехорошо шевелилось. приходил домой, приносил гранатовый сок и свежие булочки, был громким, падал на кровать рядом и заставлял смотреть глупое кино, чтобы убрать с лица бесстрастное, смертельно уставшее выражение и разгладить складку между бровями. энтузиазм бокуто так или иначе передавался акааши — он едва заметно улыбался и хотел, очень хотел обмануться тем, что все будет хорошо; пальцы его, не заклеенные пластырем, были все лиловые. а потом акааши упал. прямо посреди тренировочного матча, приложившись плечом и головой, распластавшись на спине и глядя в потолок. боль простреливала все тело, проходясь по позвоночнику молнией и отзываясь покалыванием в пальцах. акааши ничего не слышал и не чувствовал, кроме оглушительной боли. и не вставал. бокуто подбежал — глаза у него были такие, что смотреть страшно. он не сразу смог собраться и хоть что-то из себя выдавить или как-то помочь, а потом приподнял акааши, забросив его руку себе на плечо, схватил за талию крепко, так, что акааши зажмурился и тихо простонал. бокуто вел его по коридорам. они плыли перед глазами, и немного начинало мутить — акааши едва-едва, но уже почти шел сам, чувствуя себя виноватым, может, где-то понимая, что этот матч для него будет последним. бокуто обеспокоенно на него косился. в таких ситуациях у бокуто срабатывало два режима: он либо беспомощно старался заткнуть все пространство вокруг словами, болтая без умолку, отвлекая от боли и волнения, либо молчал, и это означало, что у него от страха перекрывало все каналы, как будто антенна от ветра пошатнулась. белый шум. бокуто чувствовал через футболку, что акааши в холодном поту, влажный и ледяной, как лягушка. они оба убедили остальных продолжать — из зала доносились приглушенные крики и скользящий звук, вырывающийся из-под резиновых подошв кроссовок, глухой стук от ударов ладоней по мячу. акааши вспоминал тренировки, то бурлящее в крови ощущение единства и нужности, командный дух, поддержку. песни в автобусе по дороге на соревнования, горечь поражений и победный экстаз, тренировочный лагерь и запах жареного на углях мяса в обмен на старания, теплый ветер и сумасшедшие дополнительные тренировки с бокуто почти до самой ночи, когда немели конечности и, казалось, становилось трудно даже моргать. рано или поздно это должно было закончиться, но. лучше поздно? акааши отшатнулся, отошел к стене, посмотрел из-под ресниц затравленно и отчаянно попросил — впервые, наверное, в жизни: — мы ведь не пойдем в медпункт? бокуто-сан. пожалуйста. у бокуто тоже нашлась целая тысяча пожалуйста и самый обеспокоенный взгляд, что акааши когда-либо у него видел. — ты ведь не можешь просто— — могу. акааши поковылял к раздевалке. бокуто пошел следом, стараясь не маячить и не отсвечивать, игнорируя все просьбы вернуться обратно. — я не хочу без тебя играть. акааши медленно стягивал с себя одежду, держась за плечо, и бокуто отвернулся, уперся взглядом в железные шкафчики, чувствуя неловкость в этой тишине и напряжении, не дающем ему спокойно стоять на месте. он коротко воровато обернулся — и увидел напряженную белую спину акааши, усыпанную родинками и огромными старыми и новыми синяками. на спине, прямо по позвоночнику, тянулась цепочка из свежих кровоподтеков. не то чтобы бокуто никогда не видел акааши обнаженным, но это вдруг оказалось слишком личным — акааши давно не раздевался вместе с остальными и предпочитал оставаться последним. он пошел к душевым, все так же держась за плечо и ежась, сутулясь, словно ему самому все это казалось еще в разы более неловким. бокуто услышал, как зашумела вода, и резко облегченно выдохнул, присев на скамейку. с этим всем что-то нужно было делать — с выпрыгивающим сердцем, с внезапно беззащитным акааши, который и хрупким-то никогда не был, с фукуродани, в конце концов. бокуто в очередной раз думал, что не справится, и совсем при этом не шутил. не утрировал, не ждал, пока акааши успокоит его и скажет что-нибудь или просто пихнет локтем — напрашиваться на утешение и поддержку от акааши, который едва двигал губами, было просто стыдно. бокуто не знал, на кого можно рассчитывать. он впервые не знал вообще ничего. у него всегда рядом был человек, на которого можно положиться, потому что не было никого сильнее акааши, не было никого, кому бокуто бы так доверял без оглядки всего себя и еще. это как на групповом тренинге с доверием, когда закрываешь глаза, становишься спиной и падаешь в чужие руки. бокуто силился вспомнить, как часто акааши жаловался; когда говорил, что больше не может; когда искал утешения в другом человеке и надеялся на помощь. он был не из тех, кто запросто ее принимал. бокуто пытался отыскать в себе воспоминания, когда все началось. может, три недели назад? когда акааши посмотрел на него из-под полуприкрытых век в раздевалке и тяжело глубоко вздохнул, разминая заклеенные заранее пальцы, они немели и не слушались, и мелко, почти незаметно дрожали. холодные и белые до рези в глазах. бокуто взял их в свои, наверное, даже слишком горячие руки. акааши вздрогнул всем телом, но пальцы не убрал. брови непроизвольно заламывались так, словно ему было больно. бокуто спросил: — как долго? — три месяца. а вообще — всегда. акааши стоял перед ним сломленный, все еще раздетый, принявший защитную позу со скрещенными руками, путаясь взглядом в линиях трещин на плитке, ища отколовшиеся уголки. может, он вообще никуда не смотрел и ничего не видел перед собой. бокуто с трудом удавалось удерживать взгляд и не отворачиваться — сказать хотелось много, но все застряло в горле костью. не потому, что акааши был другой. может, потому что бокуто этого не замечал. может, потому что он сам к этому бессознательно приложил руку. бокуто вбежал в душевые, чуть не выломав дверь, отчаянно пытаясь открыть ее не в ту сторону, приложившись больно о косяк локтем. акааши не кричал. никаких громких звуков не было вообще — бокуто слышал, как колотилось сердце, нервно тряслось и заглушало его собственный голос, который звучал таким задушенным и переламывающимся посреди слова, что бокуто его не узнал. — акааши? тишина стояла страшная. шелест воды оборвался еще больше пяти минут назад, словно кто-то резко перекрыл поток. бокуто мог поклясться, что слышал что-то странное. хруст. такой, с каким трескается корочка льда на луже после редких ночных заморозков. он сам всегда любил ее ломать ботинком так, чтобы осколки разлетались в разные стороны. акааши смотрел на него влажными глазами со склеившимися ресницами и не плакал только потому, что слезы бы замерзли прямо на его щеках. это было больно, но больно было вообще все. бокуто поскользнулся и едва успел удержаться за перегородку. весь пол душевой был затянут льдом, как паутиной. при желании здесь можно было бы устроить каток — под босыми ногами акааши лед не таял. он стоял, почти не шевелясь, все еще голым. ушибленное плечо у акааши опасно подергивалось. бокуто не сразу заметил на нем лилово-красное пятно — вероятно, все происходящее вовсе не добавляло ему наблюдательности — акааши поймал его взгляд и прикрыл рану ладонью, поморщившись. по коже расходились глубокие трещины — у бокуто недавно так разбился экран смартфона, выскользнувшего из рук прямиком на асфальт. но акааши — живой человек, он ведь не мог. он так не мог, да? бокуто потянулся к полотенцу, так и оставшемуся лежать, и завернул акааши в него, как маленького, в огромное и махровое, начал осторожно растирать плечи, стараясь не задеть рану, и пытался словить взгляд. смотреть было невыносимо — когда стыдишься, боишься и не знаешь, как все объяснить, потому что едва ли самому себе можешь. из лейки вода, замерзшая в полёте, свисала сосульками до самого пола, превращаясь в ледяное, замерзшее озеро у ног, с волнами и брызгами, застрявшими во времени. — это все ты? — это все я. бокуто трясло тоже. от страха, от холода. он старался не оборачиваться, чтобы не видеть, как в местах, где ступает акааши, остаются белые пятна инея и почти сразу тают. за окном по-прежнему стояло лето. они говорили об этом уже позже, сидя у акааши дома, когда вокруг не осталось никого, а родители акааши молча смотрели телевизор где-то внизу, на первом этаже, и в их дела не вмешивались, даже мама не стучалась, как она обычно это делала. весь дом находился в необъяснимом состоянии полусна и тугой тишины, которая напрягала и звенела в голове. откуда-то из-за двери были слышны далекие приглушенные всполохи передачи, которую смотрела мама акааши. бокуто мог представить ее скучающее лицо, кошку на коленях и взгляд, направленный дальше и глубже; у самого акааши он был ровно таким же. бокуто второй раз за день следил за тем, как акааши непривычно неловко переодевался и прыгал в одной штанине, чуть не падая. как натягивал мягкую домашнюю рубашку, чтобы скрыть покалеченные руки. бокуто все равно зачем-то смотрел так, словно никогда его до этого не видел, и правда в этом тоже была — бокуто не мог отделаться от чувства, что никогда его не знал. потому что акааши не говорил, а он — не чувствовал. это было обидно и неприятно горчило на языке. — дыру протрете. акааши попытался рассмеяться. смех его как сухой декабрьский ветер, царапающий щеки. бокуто задыхался в душной комнате, чувствуя, как футболка влажно липнет к телу. акааши дышал неслышно, почти незаметно, отпустив первичный страх обнаружения, которое означало и то, что молчать больше смысла не оставалось. — бокуто-сан. — да? — у меня внутри холодно. снежно, всегда колко от дробленого льда и больно. когда режется, впивается, тянет. когда все ворочается внутри огромным неприрученным зверем. иногда из последних сил воет и сносит все стенки контроля к черту, тогда я просыпаюсь по утрам в снежном сугробе или со стянутыми от бессознательных злых слез щеками, по-смешному скользкими и гладкими от корки льда. или замораживаю воду в стакане, которого касаюсь, поднявшись с кровати ночью и мучаясь от жажды. не только от воды. может, желая нормальной жизни, в которой у них бы друг друга не было и они никогда не встречались. ни в этом мире, ни в каком-либо другом. — вот что со мной любовь делает, бокуто-сан. к вам. из года в год. хуже и хуже. акааши не думал, что потом. ко всему можно привыкнуть, даже если поначалу кажется, что не. акааши тоже привык. если бы не становилось все страшнее, если бы у него были силы сказать, что все в порядке. убедить в этом бокуто и самому поверить, может, ненадолго обмануться, потому что оставалось не так много. бокуто всегда был рядом, столько лет, почему именно тогда, почему, когда у них еще было время. когда акааши еще мог играть и побеждать, когда они все могли вместе. когда они были такими сильными — и их признавали, за них болели на трибунах громко и с полной отдачей. может, не совсем так, как девочки ойкавы, но это было совсем другое. больше всего на свете акааши не хотел забирать у фукуродани бокуто раньше, чем это сделает университет. у них оставался интерхай и весенние, с новыми победами, изнурительными тренировками, натянутыми до предела нервами и слезами — счастья и не только. больше не осталось ничего. — все в порядке. солнце пряталось, последние лучи сидели на ногах акааши, раскрашивая белую кожу полосами просочившегося сквозь жалюзи света, и словно его гладили. осторожно, чтобы не растаял, а согрелся. внутри у акааши сходили лавины. — акааши, как ты можешь меня любить? бокуто чувствовал, как подводит желудок, и давился нескончаемым объемом вины (не совсем понятно, за что) и злости. в первую очередь — на себя. во вторую, конечно, на акааши. за то, что его выбрал. за то, что мог бы найти кого-то получше. чтобы не было так больно и тяжело, не приходилось бросать то, чем живешь и дышишь. не нужно было прятаться и избегать каждого, кто может заметить. ненависть бокуто к самому себе была настолько концентрированной, что не выражалась слезами, не помещалась в них. как любовь к нему не помещалась в акааши. он рванул вперед, со скрипом поднявшись с кровати, ничего не понимая и не видя перед собой, просто делая, пока есть запал и не хватает времени на то, чтобы передумать. обхватил ноги акааши, заставив того пошатнуться, и спрятал лицо на уровне чуть выше чужих колен, в ткани старых шорт, которые он сам еще помнил. они с акааши когда-то играли в волейбол на улице, во дворе, поднимая пыль. акааши зарывался пальцами в его волосы, все такие же жесткие и проволочные, и молчал. бокуто не плакал. съемная квартира в токио не спасала ни от чего. проблемы оставались проблемами, но все люди оставались за бортом, болтаться и плавать там, где кончается их однокомнатная и ее наглухо закрытые двери. бокуто никогда не думал, что все будет так, но все равно не сомневался. предложил сам, не колеблясь. когда-то семь лет назад. отрезая себя от всего, что когда-то любил или мог бы полюбить. квадратные метры, утонувшие в холоде и тишине, в которых отчаяние душило и всегда было рядом, уже родное, встречающее у порога после работы, когда они оба возвращались домой уставшими от напряженного дня, недели, месяцев. лет. иногда — друг от друга. от того, что все не сложилось по-человечески. от того, что бокуто всегда дергался на первых порах, проверяя, дышит ли акааши во сне. потому что о него нельзя не уколоться, потому что его уже нельзя согреть. бокуто мог спрятаться от всего только закрывая глаза, спрятаться от себя, чтобы чувствовать и падать, чтобы бесконечно любить и пытаться обмануть себя, что нет никакой жалости, нет никакой вины и страха. о многих вещах не говорят вслух, но акааши говорит: — бокуто-сан, мне уже не так много осталось. подавить в себе чересчур громкий вздох или выровнять сердцебиение оказалось не так просто — бокуто хотелось отвернуться, даже если они лежали почти в кромешной темноте и не видели лиц друг друга. в декабре уже темнело раньше, чем заканчивался их рабочий день, так было проще встречать друг друга и сталкиваться под дверью с ключами в руках нос к носу. молча заходить, снимать ботинки и стягивать галстуки, расстегивать рубашки. не задавать лишних вопросов и смазывать на губах вежливые улыбки, ежедневно транслируемые всем вокруг, потому что кому-то так надо. потому что никто не спросил бы. голос у бокуто как когда-то — ломкий и сухой, хриплый. он нашел под одеялом ледяную ладонь акааши и сжал ее в пальцах. не легко, но и не слишком крепко, чтобы это не было больно. может быть, можно обмануться еще ненадолго. может, им вообще еще что-то можно. — все в порядке. теперь ничего не остается, кроме как.