Слова, которые мы так и не сказали

Шестью часами ранее. Местопребывание: Страсбург, особняк семьи Аккерман. Солнце уже давно встало, а стрелки часов, тихо тикая, дабы ни в коем случае не разбудить хозяина поместья, указывали XII часов XL минут*. Своими лучами светило яро пыталось разбудить мужчину, касаясь его красивого тела и бледного лица. Казалось, его ни что не может заставить проснуться. Однако, стоило ему услышать мелкий скрежет у двери, как он против собственной воли сел, касаясь голыми ногами холодных плит, немного взбадриваясь, но так и не открывая своих век. — Ну-у, — протянула недовольно женщина, замедляя свой шаг, — когда же я смогу разбудить тебя сама? — она поправила свои очки. Чувствуя усталость во всем теле, мужчина бессознательно морщился. Все же не стоило сегодня ночью идти на этот бал-маскарад. И удовольствия не получил, и не выспался. Потянувшись, он застонал и приоткрыл глаза. Солнце чуть ли не ослепило его, и он моментально поспешил закрыть длинные зеленые шторы. — Ханджи, — повернувшись к ней лицом, хозяин поместья хотел выразить свою глубокую неприязнь — уже в который раз — по поводу его сна, но передумал, не хотел портить себе утро. А утро ли? — … Сколько сейчас? Она залезла в карман и приоткрыла золотые карманные часы, а брюнет за короткий промежуток времени, начал анализировать все, что попадалось его взору. Скомканное одеяло лежало рядом с широкою кроватью, еще и с парочкой шелковых подушек. Видимо, ворочался во сне. А из-за усталости он и не подумал закрыть себя от всего мира балдахином. Может, и сейчас он бы странствовал по миру морфея? А эта сумасшедшая женщина прервала бы его сон немного позже, а может и не только… Однако, несмотря на изнеможение, его костюм был аккуратно сложен на стуле, рядом с туалетным столиком. Да, он любит чистоту, но посмотрев на рабочий стол, можно было сказать обратное. Кипы бумаг, исписанные черными чернилами с какими-то только ему понятными расчетами, книги на французском и немецком по экономике. А разбросанные и скомканные, некоторые даже разорванные листочки вокруг стола? Примерно двадцать… От этого беспорядка мужчине стало тошно, да еще и при Ханджи. Он обратил свое графское внимание на сию персону. Она отличается от многих женщин, которых он знает. Может поэтому они и подружились, и считаются друг для друга сестрой и братом? Хоть он и сам часто это отрицает, не любит эти нежности. Казалось бы, что уважать в женщине, которая презрительно относится к дамским накрахмаленным нижним юбкам или платьям, воротит нос от лорнета*, отдавая предпочтение круглым очкам, и, конечно, самое главное — носит жюстокор*? Неслыханное ли коварство? Но именно эта ее свобода мысли от женской моды и людского ума, что можно носить, а что нет, ему и нравились. И сейчас она была одета в белоснежную рубашку из тонкого полотна с пышными кружевными манжетами и вырезом, поверх нее — веста миндального цвета, а ножки украшали кюлоты* с башмаками на невысоком каблуке. Волосам же она не уделила должного внимания, и просто перехватила волосы черной лентой. И зря, такие кофейные оттенки попадаются не часто. — Время для бранча*, — облизнулась Зое, уже предвкушая любимые изысканные блюда. — Почему меня не разбудили? — граф скрестил руки. — Ты ведь не любишь, когда тебя будят по воскресеньям, — напомнила ему женщина, — а они даже боятся перейти порог твоей комнаты. Стоят там, небось, с семи утра. Я когда шла, некоторые даже спали… — Разделишь со мной трапезу? — меняя тему разговора, брюнет направился к маленькой двери рядом с его кроватью, за которой была умывальня. — Только когда переоденешься, — девушка вприпрыжку поскакала к выходу. Действительно, ему стоило переодеться. Негоже перед дамой, даже если ты ее знаешь с рождения, находиться в одной льняной сорочке. — О, и еще… Леви! — крикнула она, чтобы тот точно услышал. — Ты же помнишь, что сегодня приезжает твой милый дядюшка? Из-за плотно закрытой двери послышался кашель, а следом звон разбившегося стекла. — Приму это как согласие, — сдерживая смех, Ханджи закрыла дверь. — В-Ваше сиятельство… — тихий голос послышался справа от женщины. Зоэ обернулась. Несколько служанок стояли позади той, что подала голос. Обычная внешность: светлые волосы до плеч, карие глаза, слегка детское личико, по фигуре стройна и легка. Все без исключения присели в глубоком реверансе. — Позволяет ли настроение его милости прибраться в его опочивальне? — Если только очень тихо, Петра, — Ханджи прижала указательный палец к губам. — И, как обычно, не трогать его вещи. Знаете же, как будет зол, если узнает, что вы прибирались у него. — Благодарю вас, мадемуазель, — с улыбкой протянула Петра, вновь кланяясь и удаляясь с остальными в комнату господина. Через десять минут Леви спускался по лестнице. Из-за Ханджи он разбил кувшин с водой, и, нет, это не значит, что он забыл о возвращении дяди, а скорее был больше удивлен, что она об этом помнит. Ни то чтобы у него были плохие отношения с ним, он почти заменил ему отца и мать, сделал графом этого поместья, научил относиться ко всему педантично и предвзято, надеяться лишь на свои силы, а главное никому не доверять. Последнее он проверил на личном опыте. И все же Аккерман-младший ненавидел его. Возможно, это какая-то детская обида, которая давала о себе знать всякий раз, когда Леви видел своего родителя, но какая, он и сам вспомнить не мог. Ханджи ждала его за белым мраморным столом, разговаривая с главной служанкой Петрой. Он слышал как во главе с еще несколькими помощницами, они убирались в его комнате, но решил не выходить из умывальни, пока служанки не закончили. Ему было не приятно общество в принципе, он никогда не умел говорить с кем-то, кроме Ханджи, по-настоящему, без каких-либо притворств или серьезности. Вечное хладнокровие, заработанное благодаря старшему Аккерману. Девушки оживленно о чем-то спорили, только Леви и не пытался узнать, о чем. Скука. О чем могут говорить две девушки, даже если они разные от сословия до возраста? Либо это любовь, либо предстоящий осенний бал. Большего не дано. Как только Леви подошел к столу, обе резко замолчали, обмениваясь понимающими взглядами. Пища как всегда была выше всяких похвал: спелые сочные фрукты, свежеиспеченные круассаны, которые только недавно вошли в моду, но обрели такую популярность среди местной аристократии, рядом с ними — горшочек с джемом, абрикосовые тарталетки, яичница, оладьи из виноградных листьев, центр стола украшала ваза с полевыми цветами, а рядом стоял кувшин с прохладной и освежающей водой. Все запахи смешались и пробуждали приятное урчание в животе. Леви присел напротив своей подруги. Петра незамедлительно подошла к своему господину, которого уважала и чтила всем своим юным сердцем. Она уже хотела было предложить воды, но Аккерман остановил ее одной поднятой рукой. Служанка резко побледнела, подумав, что сделала что-то не так, и уже была готова к ужасному. — Будь добра, принеси вина, — он положил салфетку нежно-зеленного цвета себе на колени, как диктовалось этикетом. Девушка тихонько вздохнула с облегченьем и покраснела от таких милых слов в ее сторону, поклонилась и быстренько удалилась. Леви сразу же посмотрел неодобрительно на Зоэ. — Ты ведь знаешь, что я могу в любой момент сдать тебя с потрохами на счет твоих любезностей с низшими, — он пододвинул к себе тарелку с яичницей, но не спешил опустошать ее. — Но не сдашь ведь, — легкомысленно сказала она, упиваясь круассаном с джемом, немного размазав вкусность по уголкам рта. Ханджи не просто отличалась от аристократов их круга. Она помогала таким как Петра стать свободными. Верила: люди не виновны в том, что родились не в то время, не в том месте. Пыталась раскрыть потенциалы, обучала грамматике. Сама она говорила об этом как об эксперименте, но мужчина видел, что ей просто одиноко, даже если она этого не понимает, хотя он мог и ошибаться. Леви не был ни за, ни против, но понимал, что если ты не будешь вести себя, как принято в обществе, тебя ни то, что уважать более не посмеют, а будут считать изгоем, сумасшедшим. А ему это не выгодно. Аккерман промолчал и приступил к кушанью. — Ты вет догадываефся, о тем мы гововили? — с набитым ртом, спросила Зоэ. — Не имею и малейшего понятия, — как обычно ответил он сарказмом. — Может пожалеешь девушку? Хотя бы сделаешь ее своей наложницей? — предложила та. От этих слов брюнет чуть не поперхнулся. Он знал, что Петра неровно дышит к его персоне, но также и знал правило. Никаких отношений со слугами. Да, слуги могли заниматься не только уборкой и готовкой поместья, их цель — угождать любому желанию его господина и так, пока ему не надоест. Любое проявление высшей формы к слугам, как любовь, например, карается минимум отказом от титула и владений, максимум — смертью. Не то чтобы Леви не мог воспользоваться девушкой, ему мешало чувство собственного достоинства и гордости. Да и чего скрывать? Ее просто жалко. Петра и так понимает, что если он и согласиться, то уж точно не из-за таких же чувств, как у нее. — Отказываюсь, — сказал, как отрезал, граф и откусил дольку яблока. — Да, ладно тебе, — настаивала она, — давно пора забыть ту измену и снова пуститься во все тяжкие! Вот я, например, уже нашла свой идеал… — В пятой главе? — Леви едва заметно улыбнулся краешком губ. Ханджи только вдохнула, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, как Петра вошла с бутылкой вина, и тут же прикрыла рот. Он-то знал, что при ней она ничего плохого не скажет, дабы не обидеть ее. Девушка подошла к господину, взяв бокал, наполнила его темно-красной жидкостью. Леви невольно начал присматриваться к ней. Если честно, она была в его вкусе. Тихая, никогда не повысит голос, добра, стройна, молода, хоть он и не относил себя к старикам, да и тридцать лет не такая уж и старость. Петра почувствовала взгляд господина и невольно краснела. — Петра… какого ты года рождения? -спросил он. Обе девушки посмотрели на него в легком испуге и огромном удивлении, особенно его подруга, вспоминая недавний разговор. — Ш-шестьдесят первый год, месье, — уже пунцовая ответила служанка. — Восемнадцать… — тихо проговорил тот, но он был услышан. — Понятно, а теперь не беспокой нас, — меняя тему, Леви отпил вина. Так и не поняв, что сейчас произошло, Петра лишь кивнула и, даже забыв поклониться, ушла немного спотыкаясь. Лишь дверь закрылась, Ханджи подлетела к Леви, словно та была птицей, и впилась руками в его плечи. — Ты это сейчас серьезно?! — чуть не вопя, Ханджи начала кружиться вокруг него, слишком возбужденная ситуацией. — Это что сейчас было?! — спросила она. — Сам не знаю, — честно ответил Аккерман. — Скука? — Ага, скука, — она вытерла выступивший пот на лбу салфеткой. — Я уже успела подумать… Она остановилась, как только заметила, что Леви уже испепелял ее взглядом. — Ну и ладно! — Зоэ развела руками. Следующие часы прошли как и обычные будние любого аристократа: повторение языков, которые не понадобятся в жизни, но дают большое расположение в местном кругу общества; музицирование, Леви предпочитал клавесин и виолу, Ханджи — тромбон и лютню, они часто играли вместе, придумывали новые мелодии и песни, правда пела только девушка, Аккерман же отшучивался, что пение — это женское дело; играли в триктрак; читали зарубежную литературу, обычно Ханджи брала что-нибудь связанное с наукой, химия и физика привлекали ее больше чем романы, Леви напротив. Да, наверное, ни часто можно представить мужчину, который бы с удовольствием перечитывал «Ромео и Джульетту» уже который раз. Ханджи утрировала, что он слишком много страдает за персонажей, глядя на его совершенно спокойное лицо. Но это было действительно так, он не понимал, как такие молодые люди посмели пойти против семьи, избрав путь сердца и чувств, а не логики. И желал когда-нибудь самому прочувствовать это противостояние, хоть и осознавал, что это нереально с его-то отношением к людям. Особенно привлекала последняя сцена. Умереть во имя любимой? Что за чушь? Но спросить об этом он ни у кого не мог. Незаметно теплый день сменился приятным, прохладным вечером. Карета должна была появиться буквально через двадцать минут. Служанки и слуги то и дело метались по всему поместью, в который раз перепроверяя чистоту полов, нет ли где-то воды, дабы ни в коем случае герцог не поскользнулся, поправляли занавески и тюли, убирали и ставили другие блюда, перестилали постель, если гость пожелает остаться на ночь. Графы же спокойно ждали у главных дверей. — Может, ты еще знаешь, зачем он решил наведаться ко мне? — Леви прервал тишину. — Я думала, ты в курсе, — она растерянно покачала головой. — Мне известно лишь, что он прямиком из Германии. — Может, что-то важное? О, — Ханджи победно вкинула палец вверх, — или подарок! — Да, конечно. С рождения я не слышал от него и ласкового слова, а теперь неожиданно он смеет мне подарить щенка. Определенно, нет, — он отмахнулся рукой. Но Зоэ продолжала пытать его своими догадками, пока они не услышали стук в дверь. Петра будто по щелчку пальцев появилась из другой комнаты. Поправила чепчик и открыла дверь. Кенни не заставил себя долго ждать и как обычно с барского плеча кинул в девушку свой уличный плащ. — А вы меня, небось, заждались! — без какого-либо приветствия старший Аккерман пока не спешил проходить в холл. — Да, не то чтобы, — успел возразить Леви, добавляя с иронией, — Ваше сиятельство. — Все такой же грубиян, — он отрицательно покачал пальцем. — Но я не за этим, — Кенни вытянул руку вперед, в ней была веревка, которая тянулась куда-то за спину старшего. Тот резко потянул ее на себя и быстро отошел в сторону. Парень, который за ним стоял, не ожидая такого поворота, упала на колени. Да и еще с лентой на глазах. Петра тихо ойкнула. Ханджи, до того молчавшая, толкнула брюнета локтем, мол, видишь, я была с самого начала права. «Да ладно, что за сюрпризы с самого утра?» — подумал младший Аккерман. Он непонимающе взглянул на дядю. — Мне он надоел, теперь он твой! — объяснился Кенни вкратце. Ханджи уже хотела подойти к бедняге, но Леви ее остановил. В конце концов он и сам не был готов к этому. А что делать с новым рабом, не знал, ему и так своих хватало. Медленно подойдя, он взял веревку у дяди и потянул ее на себя, Кенни, сразу же избавившись от ненужного, последовал за Петрой. Мальчишка, почувствовав врезающуюся в нежную кожу шеи веревку понял, что ему следует встать. — Ох, никогда его не понимала и, видимо, не пойму, — Ханджи подошла к Леви и на ушко прошептала, — будь помягче, в конце концов, он не виновен, что так вышло. Леви понял, что в Ханджи начала петь святая Мария, ратующая о помощи этому юноше, но все же решил продолжить эту странную игру. Он развязал ему руки. Эрен нервно потер запястья. — Так не болит? — Аккерман попытался проявить заботу. Но парень не спешил с ответом, пока не снял повязку. Его зрачки сузились от яркости свечей, из-за чего глаза казались еще больше. Леви слегка вздрогнул. Глаза этого мальчишки поразили графа. Такой зеленый цвет нельзя описать ни единым словом. Напоминают сияющий изумруд, а посмотрит в другую сторону — уже переливы бушующего океана. Сказать, что он потерял дар речи, было мало. Он был обескуражен. Волосы цвета шоколада, до которых так и хочется дотронуться, проверить, какие они на ощупь. Все было в нем прекрасно, за исключением его худобы. В свою же очередь Эрен замер. Он не ожидал увидеть мужчину ниже его почти на голову с волосами черными словно уголь, таким молодым лицом. Раб принял его за двадцатилетнего, а глаза графа… В них столько серьезности, столько опыта и… боли? Ни голубые, ни серые, сравнимые только со сталью. Эрен мог поклясться, он впервые видит столь красивого человека. А его вопрос? Когда в последний раз за него хоть кто-то волновался, кроме его бедной сестры? И этого человека… он собирается убить? Странное молчание решила прервать Ханджи. — Леви… Оба как оттаяли. Аккерман покачал головой. И что это было за помутнение? Сегодня определенно странный день… — М-м? — он протер глаза. — Можно я его себе заберу? — Ханджи пыталась говорить шепотом, чтобы не спугнуть парня, но тот ее услышал и мгновенно дернулся. — Ты что несешь женщина? — с любимой грубостью спросил брюнет. — Гюнтер! Эрд! — он позвал своих слуг. Те прибежали со второго этажа и в мгновение ока оказались рядом с их господином. Те учтиво поклонились. — Отведите его в комнату для прислуги. Слуги без колебаний взяли парня за грудки, но он начал сопротивляться, давая понять, что пойдет сам. Тройка скрылась за другими дверями первого этажа, Ханджи уже хотела спросить своего названного брата, какая муха его укусила, но тот лишь поднял руку, ответив: — Сам не знаю… — он подошел к лестнице. Граф уже почти дошел до второго этажа, как Ханджи крикнула. — Эй! Леви посмотрел через перила. — Ты только не играй с ним! Всегда можешь передумать и отдать его мне! -Зоэ с надеждой подняла свой взгляд на графа. Тот вздохнул. — Это кто еще играться с ним будет? — задав этот риторический вопрос, Леви ушел в свой кабинет, обдумывая, что лучше сейчас: заняться важными делами, а не каким-то парнем, от которого впервые за долгое время его сердце дрогнуло.