Mad brother — Good brother.

На мокнущей улице стоит мокнущий дом. Он сер и совсем не интересен, как сотни других домов. Под мокнущей крышей мокнущий парень. Он лежит на вымокшем полу и забыто смотрит на вымокший потолок, с которого медленно падают тяжёлые капли. Еще одна сырая и тяжкая крупица воды спадает на лоб и заставляет подскочить. Он выходит из своего транса и вдруг вспоминает, что крыша протекает, а вся майка вымокла. Чертыхается, когда видит, что его любимые статьи вымокли в холодной воде, и бумага стала совсем прозрачной, прилипла к полу. А он так неуклюж; и, пытаясь поднять — рвет. Он все рвет, когда пытается поднять. Будь то промокшая бумага или человек. Он бы избавился от этой проблемы, если бы не ливень, накрывший их город. Ну, точнее, город это не его, то есть, он тут уже давненько не бывал и об этом дряхлом городишке предпочитал вовсе забыть. Хотел уехать в Сеул и снова утопнуть в его многолюдности. Но погода совсем не хотела выпускать самолеты в грозное небо, не хотела пускать автобусы на затопленные дороги и заперла людей в их домах, словно в клетках. Вот и Чимин тут, как в клетке, застрял, через окно видит пустое «ничего», потому что все туманом окутано да дождевой стеной застлано, как в самых страшных фильмах ужасов. Но Чимину не страшно ни капельки, ведь наступать в самое дерьмовое дерьмо в самый неподходящий момент он уже привык. У Чимина тут под ногами целая катастрофа: важные бумаги плавают, да еще и телефон, кажется, промок! Но назойливый "дзинь" все настойчиво просит, чтобы входную дверь открыли. Чимин не задается вопросом кто и зачем, потому что: «Какой-то козел выбрал не лучшее время!». Чимин — паинька, в общем-то плане. Он и мухи не обидит, если муха его, конечно, не укусит. Кажется, кнопка звонка с той стороны должна была стереться под постоянным давлением чужого пальца, ведь в нее непрерывно и с напором, долбят уже добрые пятнадцать минут! Не только Чимин, терпящий трель звонка добрый отрезок времени, но и гость заявившийся некстати, видимо, обладает огромным терпением, раз один слушает, а другой стоит на своем и звонит. Тряпка сильно ударяется об пол с характерным хлюпом, и Пак сходит с места, грозно насылая на человека где-то там все проклятия мира. Он озлобленно тянется к дверному глазку и, диво, молчит. Он не ругается. Не пытается кого-то прогнать. Молчит. Как молчат часы, кажется, вставшие на месте на мгновение. Нет сил сделать вдоха и выдоха. Кажется, будто фигура за дверью тоже чувствует, что Чимин прислоняется к железной двери, что их разделяет. Она/он или оно (Чимин не понял), тянет руку, худощавую (или не очень), к двери и прикладывает длинные (а может короткие) пальцы к дверной ручке. Сильно дергает один раз. Потом еще и еще, встряхивая странной головой, у которой странные, продолговатые уши сверху. А Чи испуганно отпрыгивает от двери и, чертыхаясь, орет какую-то ахинею, типа: — Совсем с ума сошли! Жители этого городка определенно чокнутые, если просидев дома три дня, сходят с ума и начинают пугать обычных людей! Сиди на жопе ровно в своем свинарнике и не лезь! — Пак говорит всё так быстро и взволнованно на одном дыхании, что через мгновение забывает о чем вообще сказал. А там становится так тихо, и ручка скрипит в последний раз. Больше не дергается. Зато Чимин дергается и морщит переносицу, делая тихое "пф". В доме квартиры, правда, одна к другой, и за стенами все слышно, и как по коридору все ходят — слышно. Но шагов этого полуночного чуда он не слышал. В последнее время он вообще почти ничего не слышит. *** Однажды утром он проснулся и увидел перед своим лицом открытку. Она была ярко-желтая, а на ней странные пчелки. Чимин тогда смеялся и называл этих пчелок укурышами за их страшные лица. А тот, кто дарил, смотрел на него с такой доброй улыбкой и говорил о том, что Чимин выглядит точно так же, когда возвращается из школы: трудяга с таким лицом, будто повидал ядерную войну. Тогда это было смешно. Тогда надпись, написанная детской рукой и расставленные не там запятые, — казались ничтожными, а сейчас Чимин не пытается вчитаться в текст, смотрит на открытку пьяным от испуга взглядом и кусает нижнюю губу с досадным воем. В мозгу, как на лесопилке, что-то жужжит и режет. Пила воспоминаний кромсает бревна разума, и в воздухе виснет запах детства, тот самый, когда он еще не мечтал о карьере, когда все было так до жути просто, когда до счастья можно было дотянуться рукой, а о "неправильной" ориентации он еще ничего не знал. Но, открывая глаза, он осознает, что открытку ему тянет не аккуратная детская рука, а холодная и мерзкая конечность застывшего в неестественной позе трупа. Делая вдох, он понимает, что в воздухе пахнет не детством, а гнилью, а под ногами не мокрый песок, а тянущиеся и вязкие внутренности, словно перемолотые в блендере. Ее холодные руки тянут Чимину открытку, а широко раскрытые глаза безжизненно смотрят точь-в-точь на него, кажется, будто ее холодные губы зашевелятся, и она скажет о том, что виноват именно он. Проблевался Чимин еще когда зашел, и будь у него слабое сердце — остановилось бы, ведь ничего более страшного он в жизни не видал. Страшное... и странное. — Вы знатно влипли, — отрезает мужчина, натягивающий на руки плотные перчатки и хмурящий седые брови. Кто бы мог подумать, что в этом захолустье есть серьезный следователь. И... кто бы мог подумать, что дождь закончится именно сегодня ночью? Кто знал, что полицейская машина проедет мимо их дома, именно когда из него выбежит убитый горем и страхом парень? Разве что тот, кто так кропотливо обработал каждую часть тела женской особи прозрачным лаком для ногтей. Зачем кому-то вообще так тщательно обрабатывать мертвые руки? — Простите? — Чимин слегка неловко отшатывается от подошедшего. Все же никакого участия он тут не принимал. Да, он видал смерти, когда ездил в Судан и Сирию, но ни разу не становился свидетелем столь жестокой расправы. — Вы, господин молодой репортер, видимо должны были получить эту бумажку. Вы, приличный гражданин, были первым, кто откликнулся на вопли бедняжки Кея! Неужели вы думаете, что все просто так с рук сойдет? — мужчина хмурит брови, делая прочерк в блокноте, и прячет ручку в кармашек синей рубашки. Он наклоняется к трупу и, блестя своей лысиной на голове, старательно отцепляет впечатанную в руки, открытку. Кожа с рук девы была содрана, а к открытым мышцам и суставам была привязана жёлтая бумага с теми самыми обкуреными пчелами. Он тянет бумагу к рукам Пака и выжидающе пялится. Чимин любопытный как ребенок, поэтому натягивает рукава свитера до пальцев, чтобы, не дай бог, не измазаться в крови или оставить лишних следов, и раскрывает. Жёлтая и миловидная открытка нещадно измазана красной жижей, что и понятно, а в самой серединке, чутка кривовато, но с изюминкой пишется: "Некоторые вещи можно разглядеть только глядя в зеркало". Тогда эта фраза несла в себе смысл типа: Со стороны ты не видишь, насколько ты красив. Однако, сейчас Чимин находит всевозможные колкости в одном простом предложении. Его тонкие брови сводятся к переонсице, а мысли сходятся на нет. — Вы не имеете права арестовывать меня, пока точных фактов, указывающих на мою виновность, нет! — А мы и не будем. Отныне вы под наблюдением, а ежели мы проследим за вами что-то странное, тогда уж вы отправитесь в худшее место. Время покажет. Всё это похоже на сложный квест, где солдатиков нужно правильно расставить, иначе пулю в голову получишь. Люди — солдатики. Кто-то за пленкой событий — пуля, а Чимин — та самая цель.