Mad brother — Good brother.

— Посмотри на меня, Господи, — вытягивает Чимин дрожащими губами. Он разглаживает красные разводы на неестественно бледных щеках и сжимает его руку так отчаянно, будто теряет смысл жизни, попутно теряя его. Юнги тает в воздухе подобно свече, которая растекается тёплой кровью на чиминовых коленях. Пальцы пробиваемые частой дрожью мягко скатываются вниз по холодной щеке и опускаются за ухо. Чимин делает рваный выдох, когда подушечки пальцев встречаются с чем-то мягким, горячим и мокрым до ужаса. Редкие ресницы легко вздрагивают, но поднять их сложно, почти невозможно. Веки тянут вниз и просят отдохнуть. Отдохнуть так, чтобы больше не захотелось вставать, а Юнги тратит последние силы на то, чтобы взглянуть в любимое им лицо, чтобы убедиться, что он жив, что не ранен. — Не трогай, — услышав голос, который хрипит больше обычного, Чимин вздрогнул всем телом, и его поразило чувство, будто все кости разом прорвали кожу. Он отдёргивает грязные пальцы от чужого затылка и с силой жмет к себе. Похуй на то, что он может сделать больно. Ему главное удержать. Удержать ниточный пульс ближе к своему учащенному. Юнги почти не видит. Всё для него становится бесцветным. Только большие черные пятна, не созданные для маленьких ладоней, так ужасно смотрятся на них. Только слезы так ужасно смотрятся на его лице. И Юнги ужасен, потому что его «навсегда» оказалось не таким уж долгим. — Прости, — он не может сказать «прощай», потому что Чимин ненавидит прощаться. Он подвёл. Не хватило сил даже на «я люблю тебя», потому что этот выдох был последним, и его разум будто покинул тело, когда глаза устало закрылись, потому что не хотелось, чтобы Чимин смотрел в них. Он больше не мог думать. Не мог слышать, говорить или чувствовать. Он всегда думал, что у него много времени. Он успеет свозить Юнги в заповедник за городом, он успеет познакомиться с его родителями, он успеет написать статью о его магазине и бизнесе, но ничего из этого он не успел. Он не осчастливил Юнги, как обещал. Он убил его снова. И слезы с его глаз высохли довольно быстро, но все только лишь потому, что они стали втекать внутрь и заполнять мозг водой, которая медленно топила. Чувство страха, ненависти, злости, обиды, одиночества и вся палитра ужаса слилась в один грязно-черный и поставила на будущем жирную точку. Небьющееся сердце ближе к себе не притянешь, и сколько бы он не сожалел, утерянного времени не вернет, потому что оно дороже всего, а как известно, самое дорогое имеет вредную привычку исчезать слишком быстро. Пусть этот чертов автобус катится в ад, а город пусть затопит его нескончаемыми дождями. Пусть все тут рухнет и ничего не останется, потому что Чимин устал выбираться оттуда, куда его постоянно возвращают. За те пять лет, что он пытался утопить своих демонов — они научились плавать. — Тебе не надоело убегать от реальности? Все это до мурашек трогательно, но начинает надоедать, — зритель, которого Чимин хотел бы придушить, хлопает в ладони, сидя на месте на два ряда назад, достаточно близко, чтобы Чимин слышал его надменную интонацию даже шепотом. — Отъебись, — голос предательски подрагивает, потому что он проглатывает боль с каждым вдохом, — просто отвали от меня или скажи наконец, какого тебе от меня надо. — Мне-то? — он взмахивает копной неопрятных волос и создается впечатление, будто он реально задумывается над тем, чего бы такого сказать. А обычно Тэхён за словом в карман не лезет. В итоге он пожимает плечами и, цокая, выдыхает какое-то досадное: — Ничего мне не надо, — эти слова даются ему с такой легкостью, что Чимину становится тошно. Ему хочется блевать от надменности и тупости этого человека. Хочется плюнуть в его наглую рожу и наконец заткнуть слишком разговорчивый рот, желательно так, чтобы открыть он его больше не смог. В воздухе виснет минута молчания, которая напрягает обоих, а потом он ласково целует любимые, уже не теплые губы и аккуратно кладет неподвижное тело на сидения, параллельно накрывая уставшее от жизни лицо капюшоном кофты. Сам он встает медленно, но уже без страха. Ему не страшно, а просто жалко, что он умер именно тут и так. Чимин смотрит в сторону Тэхёна, и он видит, что в его пустых глазах кто-то маленький и хрупкий безудержно ноет о том, что больше ничего не осталось. У Чимина правда нет ничего, ради чего он мог бы жить дальше. Все они либо гниют, либо скоро сгниют в земле, и все они так или иначе погибли по вине человека, чьи шаги сейчас в этом автобусе раздаются шумнее, чем шлепки капель о лобовое стекло. — Ты в игры так играешь? С детства это любил и сейчас продолжаешь всем глотки резать просто, чтобы куш сорвать? Гребанный победитель, — голос у него ни сладкий, ни горький, какой-то безвкусный и тихий. — Я не играю, — пожимает плечами Тэхен, — мной играют, ровно как и тобой и им тоже, только вот кому-то карты удачные попадаются, а кому-то не очень, — Тэхен по жизни философом был, сколько Чимин его помнит. Он так ржал и вёл себя, как последняя оторва. Он пил и курил уже в 13, а в 14 трахнул первую шлюху. В 16 он торговал наркотой, а в 18 два раза слёг в психушку. Однако так оно было на людях. Он был показушником и ебарём по жизни. Никогда не знал границ и думал, мол, живем один раз, но сам прекрасно знал на что идет и зачастую думал лучше некоторых агентов ЦРУ. Они все тут немного непростые, потому связанны крепко. — Потерпи немного, и скоро все прояснится, малыш. … Музыка пульсирует в его венах, и кровь поверх красного вина на белой рубашке пахнет пьяняще. Радио тянет визги скрипки, сопровождаемые фортепиано, а он топает ногой в такт и кружит над кроватью, как творец над любимым делом. Его тонкие пальцы проскальзывают вниз по оранжево-красным губам и впадают в приоткрытый рот. Он вытягивает влажный язык медленно и аккуратно, будто неверный жест может оскорбить недышащего человека, а потом щелкает ножницами, проделывая где-то глубоко внутри надрезы. Острие ножниц разрезает кожу, как пергаментную бумагу, из которой ручьем льется кровь. Надрезы тянутся вниз по рукам, и брюнет срывает со слабых мышц песочную кожу, как обертку с подарка. — Ты делаешь это мучительно долго, — в усталой интонации произносит кто-то сзади. Его шаги миллиметр на миллиметр походят друг на друга и сливаются в такт с медленно нарастающей музыкой. Мастер не оборачивается, расслабляя плечи, когда их касаются широкие ладони, только лишь коротко смотрит назад, а потом отрезает очередной кусок «ткани» на своей «тряпичной кукле». — Ты говорил, что в это нужно вкладывать смысл. А теперь собрался ругать? — он пфыкает, потому что кажется, что старший-таки сам не понимает, чего хочет. — А еще говорил, что если тебя спалят, то засадят сразу обоих. Этого ты хочешь? Наш Ромео прибежит ровно через полчаса. Шустрее, малыш, — острый язык, чем-то напоминающий змеиный, плавно проходится по ушной раковине, и Чонгук чувствует его несдержанный выдох кожей. Пальцы, которые Чон обожает и одновременно терпеть не может, слишком грубо жмут его предплечья и надрез выходит неровным. — Да, что такое-то?! — ножницы, по форме превышающие столовые, падают на пол с лязгом, а Тэхен лыбится в своей противной манере и победно шипит: — А что не так? — Рукоблудством займешься позже. Определись уже, либо то, либо это! Мы не можем ебаться и заметать следы одновременно, Тэхён! — иногда он говорит так серьезно, что, кажется, будто главный тут вообще не мафиози, а Чонгук-переросток. — Три… — Что? — он тянется вниз за ножницами и получает тонкой ладонью под зад, от чего моментально выпрямляется и смотрит на него вопросительно. — Ты мне три раза должен. … Однажды Чимину уже приходилось ничего не видеть. Он помнит, что тот день был одним из худших дней в его жизни, и он не мог допустить мысли о том, что когда-нибудь шаги того, чьего лица ты не видишь, снова будут отстреливать в его голову медными пулями. В такой ситуации только попробуй дернуться, и ты не знаешь, перережут ли тебе глотку в следующий же момент или пнут в живот с размаха ноги. Но разве человек думает о безопасности, когда её уже лишился? Все, что в его силах — это безуспешно дергать затекшими руками и вжиматься в холодную стену, возжелав провалиться сквозь неё. Однако, пытаясь сорвать с рук наручники, он растирает запястья в кровь ещё сильнее, а бессмысленное мотание головой никак не помогает скинуть с глаз гребанную повязку. Во рту что-то кожаное и крепкое, отдаленно напоминающее ремешок и мешающее внятно попросить пощады. Наверное, он хотел бы умереть быстро, сам того не заметив, но его зачем-то заставляют подпитываться мучительным ожиданием. Скулёж, подобный щенячьему, тонко звучит в ледяном воздухе, и такая картина ему несомненно привлекательна. Когда его берут за подбородок и оттягивают голову вбок, он делает выдох и испуганно замирает после короткого вскрика. А голос Чимина такой очаровательный, подобно гипнотической арии, которую хочется слушать снова и снова, лишь бы никогда не проснуться. Настоящий Чонгук давно канул в лету, просто устав смотреть на этот мир. А это лишь пародия, потому что настоящий Чонгук никогда бы не стал вонзать в своего сладкого мальчика иглу, а пародия вонзила. — Это не так уж и больно, если не рыпаться, — мягко произносит голос где-то у лба, и Чимин пытается сосредоточиться на нём, но может думать только о иголке, которая больно режет кожу. Он вообще не может сосредоточиться на чём-то одном, потому что всё вокруг странное и неестественное. Он не видит, но чувствует, что руки слишком знакомые, и действия слишком аккуратные, будто его не грохнуть, а всего лишь спугнуть хотят. — Ч-что это? — едва ли набирается смелости сказать он. Игла выходит из кожи вон, а шприц швыряется куда-то в сторону. Крепкие руки плавно тянут на себя, и Чимин, связанный по рукам и ногам, плавно грохается на грудную клетку, в попытке удержаться. — Стрихнин. Это говорит тебе что-то? — голос Чона изменился до неузнаваемости и, если бы Чимин не сдвинул повязку, тщательно поелозив головой по чужому плечу, то в жизни не поверил бы, что с ним рядом сидит настоящий Чонгук. Слов нет. Далеко похуй на то, что ему вкололи, и что холодное лезвие ножниц легко разрезает ткань футболки со спины. Губы застыли, и зрачки остановились, кажется, даже сердце пропустило последний удар, потому что Чимин не может сделать и вдоха в его присутствии. Его глубокие глаза смотрят на него бесчувственно, не как на человека, а как на мебель. Его молчание пугает. В нём неудобно. Ему хочется заорать во весь голос, лишь бы не слышать, не видеть, просто не знать, что он ещё существует. Противоречивые чувства копятся в груди и связываются узлом в области сердца, которое бьётся с трудом. Ему хочется обнять его, но так, чтобы все его рёбра сломались. Ему хочется порадоваться тому, что он жив, но лучше бы он оставался мертвым. Любимый брат — любимый враг, по совместительству друг и позор семьи — Чон Чонгук, который все детство ластился к нему, как котёнок, сейчас смотрит на нёго глазами хищного зверя; и при первой же попытке завязать контакт этим простым и почти не слышным: «Чонгук-и», разворачивает, вжимая в стену сильной ладонью. Испуг — это единственное, что поражает его, когда Гук сдирает с него повязку нахер и открывает полный вид на почти что пустую комнату, в которой только пара столов, несколько видеокамер и три странных ящика. Времени рассматривать интерьер нет, потому что его нагло отбирают, параллельно отбирая чиминовы джинсы. Мысль о том, что его сейчас изнасилуют наконец достигает головы, и Пак в панике смотрит на парня, пытаясь развернуться, но руки давят слишком сильно. — Перестань! Ты не хочешь этого! Ты просто сбредил тут с этим отбросом! Чонгук, это ненормально! — «ненормально» — такое Чон слышал ежедневно всю жизнь и бесился каждый раз. Теперь его никто не держит. Он никому не обязан и может делать, что хочет, потому что добивался именно этого. Он добивался тела, которое болезненно воет под ним, когда два пальца проникают в задницу. Он неистово желал, чтобы именно под ним этот человек стонал и терял контроль. Но Чимин терял контроль над телом и мозгом не от того, что ему так хотелось, а от того, что становилось хреново. Ужасная боль в животе сопровождалась короткими судорогами, а в его задницу беспрерывно толкали два пальца, растягивая без смазок и прочих нежностей. — Зачем?.. — немой вопрос, на которой Чимин не ждет получить ответа, потому что Чонгуку башню срывает от того, как он краснеет и выглядит со спины. Ответа не следует. Спина без единой зацепки так радует, но темно-синяя отметина на затылке так бесит. Хочется отрезать кожу с этой штукой нахер, чтобы и следа от Юнги на нём не осталось. Зубы, которые на мгновение кажутся острее акульих, вонзаются в смуглую кожу предплечья, и на засос оно не похоже, ведь кажется, будто его не пометить, а сожрать хотят. Просто Чимин выглядит аппетитнее любого блюда на швейцарском столе, и Чонгуку так сложно оторвать от него губы, чтобы впиться в место рядом снова и снова. В итоге все плечо осыпается красными следами от укусов, и Пак уже не чувствует этого самого плеча, зато Чонгук чувствует вкус победы. Он трогает губами округлое ухо как-то нежно, что такой обстановке не свойственно, будто прозрачный отголосок любви приносится Чимину вместе с этим аккуратным поцелуем. — Хён, — звучит по-родному тепло и так надрывисто, будто не только Чимин тут вот-вот разревется во весь голос, — ты часто занимался этим с Юнги-хёном? — такой несуразный вопрос, на который Чимин никогда не ответил бы в обычных обстоятельствах, тупо потому что он и сам не помнит сколько. Наверное, не так уж и много, потому что секс расслабляет, но только лишь компания друг друга дает истинный покой. И вот он снова вспоминает теплый диван, на котором всегда писал статьи, дожидаясь Юна с работы. Это была обычная мебель, которая видела столько ссор, страсти, нежности, печали и поцелуев. А сейчас Чимин сам будто мебель, которая может только наблюдать. — Ты запаздываешь с ответом, хен, — и такие прекрасные крепкие ладони, которые были предназначены совсем не для этого, больно впиваются в волосы и оттягивают голову назад. Боль в позвоночнике отдает тихим хрустом, и Чимин в пустом полустоне заторможенно отвечает: — Не... много... Но..., — но ему слова не дают, накрывая губы ладонью и закрывая основную подачу воздуха. В голове темнеет и кружит. Меж ягодиц проскальзывает член, но Пак не улавливает момента, когда он оказывается внутри, потому что практически теряет сознание и не различает жгущей боли в заднице или по всему телу. Больно везде и одновременно, а еще холодно так, будто его запихнули в тот самый морозильник. Чонгук не такой. Он не умеет так выглядеть, так говорить, делать всё, что делает сейчас. Его руки всегда были нежны по отношению к Чимину и по отношению ко всему, что дышало. Его губы открывались с трудом и каждое слово давалось с запинкой, как у стеснительного школьника, который каждый раз признавался в любви, когда говорил с ним. Его намерения были продуманы, а сам он был мечтательным. Он все надеялся, что мир повернётся к нему лицом, но постоянно оставался позади и каждый день боялся возвращаться домой, ночуя дома у Чимина. Он жался к нему ночью, как невинный ребенок, который боится монстров под кроватью, а не так, как жмется сейчас. Он говорил его имя на ухо, когда плакал, а не когда жестко трахал, и всегда сжимал руками плечи дрожащего хена, чтобы успокоить, но сейчас эти сжимания приносят лишь тупую боль. Живот пульсирует не от того, что в него обильно кончают с высокоголосным ахом, а от чувства, будто все внутри рвётся и горит. Он опускается за обессиленным Чимином на колени и аккуратно берёт его на руки, как котенка. Чешет его за ухом и почти что нежно целует в лоб, наконец позволяя Чимину задать вопрос: — Зачем… Всё это? — у него сил больше ни на что не хватает, потому что они покидают его вместе с видением происходящего. — Потому что я люблю тебя, хён, — так искренне. Будто ему сейчас пять лет. — Убил.., — недосказанно. — Потому что хотел привлечь твое внимание, хён, — раньше он рисовал хёну животных и рассказывал страшилки, когда хотел привлечь внимание, а сейчас занялся резней людей. Забавно. — Не утруждайся, хён, — просит Чонгук, когда Чимин снова размыкает губы, — я знаю, что ты любишь меня. И Чимин правда любил его, но не такого. Для Чимина Чонгук был другим до этого момента. До момента, когда его жизнь в прямом смысле закончилась из-за проклятой статьи в этом проклятом городе. Его жизнь закончилась ещё там под крышой промокшего серого дома без адреса. А где-то в психушке кто-то в очередной раз попытался раскрошить свой череп об стену, но его снова остановили, чтобы всё повторилось снова.