Mad brother — Good brother.

… Влюбленность. Чем это слово пахнет для вас? Незаправленной постелью и духотой в комнате от присутствия двух тяжелодышащих тел? Разогретым завтраком и горьким кофе? Вечерней прохладой и бензином? Да. Для Чимина любовь — это что-то неповторимо красивое, что-то, в чем можно найти отдушину даже в самые темные времена. Свежий воздух в душной кабине жизни, где ты, как в метро, теряешь своё место. Для Юнги всегда есть свободное сиденье рядом с Чимином. А для Чонгука нет. Его жмут к запотевшему стеклу, где место тем людям, которые не умеют за себя бороться. Каждый вечер Чонгук пересекает порог своей квартиры. Но не каждый вечер он хочет туда возвращаться, иногда лучше создать иллюзию того, что ты не один, нежели страдать в гордом одиночестве. Сталкерить — не лучшего рода занятие, но это именно то, что Чонгук умеет лучше всего… Преследовать. Тихо смотреть, как он идёт на работу. Тихо смотреть на него через окно. Тихо смотреть на то, как он идёт с работы. Тихо смотреть на то, как он ждёт у подъезда кого-то, но не Чонгука. Знать, что он ест, где и с кем он спит, сколько друзей на его странице в Какао токе и сколько из них фальшивки, коды от банковских карточек, чеки в кафе и ресторанах, билеты в кино, его любимые бренды, любимые исполнители, любимые фильмы и каждый запрос в поисковике. Он знает о каждом шаге, который он совершает каждый день и читает каждое сообщение на его страницах. Чонгук ебаный психопат и ебаный гений одновременно. — Прекрасен… — низкая тональность его голоса сводит с ума всех присутствующий вокруг него вертихвосток, но их размалеванные физиономии и предсказуемое поведение так наскучило, что их пикантные сиськи и задницы никак не затмят факта того, что все собравшиеся вокруг второсортный био-мусор. А он из тех, кого Тэхёну больше всего хочется урвать. … СМИ ежедневно пихают в уши людей первосортное дерьмище, а они впитывают его, как губки, и делят друг с другом. Живут в этом, как в сказке, и называют свою жизнь «жестокой», не зная, каковой она была бы без этой глянцевой мишуры. На обложках журналов, рекламных баннерах и визитных карточках написано о кредитах до конца дней, подписках на три батона хлеба+1, страховках на жизнь, где тебя бесплатно закопают в дряблом гробу и могут оплакать за дополнительную цену. Но никакие страховки не спасут Чимина от реальных опасностей, на которые он смотрит широко распахнутыми глазами через затемненное стекло. — Ты не притронулся к еде, — ожидающе тянет Хва, которая подлетела к нему незаметной тенью. Он не слышал, как она шла. В последнее время он вообще ничего не слышит. — Я… Думаю, что у меня пропал аппетит, — он врет и не краснеет, потому что следующим отменным стейком на этой тарелке может стать он. Выдув чашку кофе разом, он уже провинился. — Странно… Вы с Тэ-Тэ всегда заказывали мясо, — она слишком напыщенно дует щеки и смотрит на Чимина собачьими глазками, только вот они нисколько не умиляют, а до жути бесят. Еще больше бесит, что вместо «Юнги» он постоянно слышит «Тэ». Потому что Юнги обожает мясо, а Тэхен обожает жрать таблетки пачками. Потому что Юнги ненавидит кататься на мотоцикле, а Тэхен валился с этого транспорта сто и один раз. Потому что Юнги — парень Чимина, а Тэхен — ненужное имя в книге контактов. Он хотел бы схватить девушку за воротник её ужасного платья, хотел бы сказать, чтобы отвалила. Но это не его театр и правила ему тут не диктовать. Кажется, в этой сказке ему суждено быть рыбой без плавников, которую будет оббивать об берега, а он имеет право лишь наблюдать и ждать, когда сдохнет. — А мы с Тэхеном часто приходим сюда? — серьезно спрашивает Чимин, заранее зная, что никогда не ходит сюда, тем более с Тэхеном. А она отвечает почти мгновенно: — Если не ошибаюсь, то чуть ли не каждое утро перед работой! — абсурд. — Тэхен просил меня принести кое-что, ты можешь проводить меня до кладовки? — ножка стула громко скрипит по полу, когда Чимин отодвигает его, выходя из-за мелкого стола. И, конечно же, Тэхён ничего у него не просил, просто подыграв, он выйдет из игры победителем, а без мухлежа канет в лету. Даже такой простой человек, как Чимин, все еще остаётся человеком, который боится смерти, как и большинство живых организмов на земле. А девушка оказывается либо глупой, либо простодушной, поэтому верит Чимину без опаски и манит за собой рукой и проворачивает ключи в белой двери, где четко написано красными буквами: «только для персонала». Дверь ведёт в тесный коридор, где нет окон, и лампочки на потолке почти перегорели. Она роется в коробках, которые стоят у стены, и долго что-то бормочет в попытках найти. А Чимин тем временем оглядывает помещение второй раз и цепляет взглядом большую железную дверь, на которой ярко выделяются пара предупредительных знаков. Она наконец выуживает из коробки какую-то маленькую коробочку и произности ликующим голосом: — Наверное, он имел ввиду вот это! — она наконец смотрит в сторону Чимина, который оказывается у закрытой двери, и глаза её наполняются непониманием. Девушка поднимается с пола и, делая пару шагов к Чимину, легко касается его плеча тонкими пальцами. А Чимина это касание раздражает, он дергает ручку двери с умопомрачительной резкостью и сильно давит на плечо Сонг, проталкивая внутрь. Он делает это с несвойственной ему силой и таким лицом, будто бы она это заслужила. От такой неожиданности девушка роняет всё, что было в руках и хватается руками за всевозможные выступы, бесконечно вопрошая о том, что случилось. Но её вопли становятся отдалёнными, когда она оказывается запертой в полупустом холодильнике. Девушка бьёт руками в металл, отдающий легким «бэнг» в ответ на её метания по холодильнику. Там холодно, но становится еще холоднее, когда Чимин проворачивает ручку морозилки в сторону минуса. Вдохи и выдохи, которые она делает слишком быстро, застывают в воздухе, и Чимин смотрит на это темнеющими глазами, в которых кольцами расплываются отсутствие жалости, вряд ли он вообще понимает, что происходит. Крики до него не доносятся. Он поднимает с пола мелкую коробку, зачем-то сует её в карман толстовки и выходит из кладовки. Им движет не интерес, а желание выбраться живым. Он не знает, что натворил, но уже свыкся с фактом того, что в реальном мире либо ты, либо тебя. … За городом где-то, где туман опускается на землю и сливается с белой располосовкой проезжей части, стоит заправка, кафешка, парковка и стриптиз-бар. Выходит такая очень веселая комбинация для дальнобойщиков и просто людей, которые забрели сюда. Черный капюшон покрывает черную копну волос, под которой в смутно чернеющем разуме плавают черные мыслишки. Он протягивает водителю пару бумажек и, коротко кивая, уходит на задние сидения. Автобус голубого отлива трогается с места, а Чонгук схватывает с себя плотный капюшон, свисающий почти до кончика носа, и смотрит вокруг такими уставшими и грустными глазами. Он смотрит на массу людей в автобусе, которые заинтересованы не друг другом, а мобильниками или свежими газетами в руках. Чонгук не читает газет и не сидит в соцсетях, потому что они гипнотизируют, и в итоге ты живешь в мире глянца и печатной краски, а не в том, который можно назвать настоящим. Колеса скрипят по асфальту, и Чонгук смотрит за пыльные окна, по которым плавно стекают капли воды, сливающиеся в единые ручьи и ползущие вниз по гладкой поверхности. Через пятнадцать минут капли застывают на стекле, а мужчина в кепке за рулем выкрикивает название остановки. Чонгук успевает выпрыгнуть из почти закрывшейся двери в последний момент, на что бородатый дядька цокает. Ботинки липнут к сырому асфальту, и автобус как бы ненароком едет по глубоким лужам, обливая Чонгука до пояса, но Чонгук не злится, потому что привык к тому, что в этом городе сыро. Он уже девятнадцать лет мокнет под одним и тем же бледно-серым небом. Он никогда в жизни не посещал стриптиз-баров. Да что там, он и кафе посещал только из надобности встречи с одним единственным человеком. Когда неоновый отблеск коснулся его черных волос, он не удержался от желания натянуть на голову капюшон. Тут сотни звуков сплетаются в сеть, называемую «грехом», в которую угодил практически каждый из присутствующих. Вон, с одной стороны кто-то дерётся за очередную шлюху, а там отвратительно накрашенная незнакомка трясёт своей задницей на шесте, в трех шагах от Чонгука кто-то запивает горе десяткой соджу, а с боку чей-то медовый голос шепчет: — Я проведу тебя куда нужно, — высокая девушка не местного вида берёт Чонгука за руку, которую он сразу же выхватывает, потому что такая блядь может быть заразна. Она пфыкает и вякает более грубым тоном: — Осторожничаешь? — на что получает ровно минуту молчания от Чонгука, который стоит в толпе размалеванных, потных людей мраморной статуей. Она пфыкает второй раз и говорит раздраженное «пошли», после чего виляет хвостом в комнату с номером двадцать четыре. В комнате еще душнее, чем в зале. Тут места мало, и окна отсутствуют. Только большая кровать, а на ней гора тел, томно стонущих что-то свое. Рядом полка, на которой расположены три длинные дорожки, а на полу валяются пустые пачки сигарет. Под капюшоном глаза Чонгука наливаются отвращением, как спелые плоды, кажется, они даже темнеют. Но он делает все только для того, чтобы вернуть его, так что потерпит. — Покажи мне свое личико, милый, — этот голос звучит так же слащаво, как все голоса в этой комнате, но уже как-то знакомо и с ломанной горчинкой мужественности. Чон в слоу-моушене поднимает пальцы к капюшону и аккуратно поддевает его, плавно стягивая с головы. Он смотрит прямо, чтобы казаться сильным и независимым, как его учили. Смотрит на девушек, которые все, как одна, похожи друг на друга, которые все, как одна, не рады его приходу, и которые все, как одна, страшные, как размалеванные куклы барби. Где-то в десятке женских лиц он различает мужское, хотя чрезмерное употребление наркоты сделало его худым, как девушку. У него светло-коричневые волосы скинуты на один бок и висят чуть ниже уха, а на теле сто и одна мрачная история. Синие джинсы висят на нем хреново, потому что пояс не застёгнут, а серьги в его ушах спутались с волосами, по-видимому, из-за бурного времяпровождения. Он похож на тех шлюх, что в разнобой лежат рядом, только вот глаза его не прогоняют, а просят остаться. Он не видел этих глаз месяц, пять? Наверное, все-таки, год с лишним, потому что один громкий подзатльник руки правосудия однажды вправил мозги Чонгуку, но, по-видимому, не Тэхёну. В его широких зрачках переплетены тысячи змей, которые шипяще подманивают к себе. Тэхён по характеру и сам похож на змею, потому что почти незаметен, гибок, быстр и очень больно кусается. Его подрывает с постели так неожиданно, что одна из дам падает с кровати, ударясь головой об острый угол тумбы. Жаль, что только Чонгук это замечает, а Тэхену будет похуй даже, если она подохнет. — В кого ты такой вымахал? — впервые за долгое время в его севшем голосе проскальзывает интерес и удивление. Все-таки жизнь городского мафиози надоедает. Костлявые пальцы ползут вверх по рельефным рукам от запястий до плеч. Чонгуку противны чужие взгляды и прикосновения, которые засоряют его личное пространство, но Тэхен просто обязан оценить продукт, который берет взамен на дело, поэтому противиться было бы во вред самому себе. Гук может только сводить брови и наблюдать, проклиная Кима в своей голове. А Тэхён не может остановиться, потому что каждая клеточка тела настолько пикантная, что одним ощупыванием через одежду ты тут не обойдешься. — Ты молчаливый, как камушек, даже не вздохнёшь… Нудный. Однако от владения таким сексуальным человеком хрен откажешься. Тебе чертовски везёт, — Тэхен щелкает по выступающему кадыку и легко касается его влажными губами. Чон постоянно гасит желание вдарить, а Тэхен разжигает его вновь и вновь. — Хватит сюсюкаться со мной, — рявкает Гук, которому впадлу задерживаться тут только из-за ласк Тэхена, — я сюда не за чарами альфа-самца Ким Тэхёна пришел. Ты сам написал мне, что знаешь, чего я хочу и готов назначить цену. В чём соль? Тэхен хлопает редкими ресницами и, застыв, разевает рот, а потом стенки душнотворного помещения встречают его громкий и надрывистый хохот. Квадратная улыбка на его обсохших губах растягивается, и на веселой ноте тот произносит: — Ты заговорил как мужик, для тебя это необычно! — Тэхён был бы не Тэхёном, если бы упустил шанс немного приунизить Чона, — поумерь пыл, крольчонок. Вашу принцессу мы найдем легче легкого, а ценой будешь ты, наивный, — он наконец расширяет расстояние, и дает Чонгуку выдохнуть. Тэ присаживается на край кровати и жестам сгоняет всех шлюх, которые моментально собирают шмотки и выплывают из помещения. — В смысле? — с легким негодованием говорит Чон. Старший вставляет в рот дорогущую сигарету, содержащую не только табак, и чиркает зажигалкой, закуривая. Он втягивает горький дым и выпускает его изо рта бледными обручами. — В смысле, расставляй ноги, милый. … Под ногами хрустят шишки, сухие иглы и вымокшие листья, которые в хаотичном порядке разбросаны по мокрой земле. Он оглядывается назад и сквозь толстые столбы деревьев рассматривает нежно-голубой автобус, который подъезжает на парковку рядом с комплексом кафешки, заправки и закрытого стриптиз бара, где их никто не встретит. Чимин падает на сырой мох, который скопился под его ногами мягкой подушкой и ударяется затылком, откидывая голову на твердый ствол дерева. Он прикладывает к лицу холодные, потные ладони и с ужасом переваривает информацию, считывая её с событий, произошедших ровно семь минут назад. Теперь по его вине в холодильнике валяется замороженный труп, а он по-прежнему хочет есть и чувствует, что рядом кто-то есть. Он смотрит вокруг через влажную пелену страха вперемешку с безумием и пытается выровнять прерывистое дыхание, беспрерывно липнущее к влажным ладоням. Спустя пять минут он перестает дышать так быстро и отчетливо, будто толстяк пробежавший марафон, а спустя десять минут его глаза высыхают. Он отрывает ладони от лица и проскальзывает рукой в глубокий карман, откуда выуживает коробку из плотного картона. Он прокручивает ее в руках пару раз, а потом без комментариев открывает крышку, с мыслью: «Будь, что будет». Поверх пакетика с снежно-белым порошком лежит бумажка сложенная вдвое, на которой заглавными буквами надписано: «Ты справился!». Искусанные губы подрагивают, когда он делает неровный смешок и опускает руку в карман, чтобы достать клочок бумаги с шифром. Он сравнивает корявое поздравление с аккуратными наборами букв и сдавленно смеется, понимая, что он тут не первый. Мясорубка крутит его как кровавый кусок мяса, выжимая все соки и сбивая всю его сущность в отборный фарш. Однако на блюде для общества преподносят не его, а других, будто пытаясь оставить лучшее на потом. А Чимину было бы легче, если бы его зарезали сразу. Большой палец проскальзывает по пакетику и рвёт угол. Скручивает бумажку с шифром в трубку и высыпает немного содержимого на дно коробки, приставляя трубку к вздернутому носу. Он не задумываясь делает вдох и первую секунду чувствует только, что задыхается, потому что песок заполняет легкие, и уже следующий вдох отдается глухой болью в груди. Но следующий легче-легче, кокаин мешается с сырым воздухом, и, когда он закрывает глаза, белые круги плавно превращаются в тонкие полосы облаков на небе. Пахнет весной, и рядом сидит вся его семья, хваля за то, что он сделал. Сладкий сон на яву, до которого он может дотронуться. Такой реальный и пахнущий искренностью, какой миру не хватает. Опухшие веки поднимаются и, как жалюзи, пропускают в глаза Чимина неестественно яркий свет. Это его мать снова будит в школу, которую Чимина так искренне недолюбливал всю свою жизнь. Она, как черный лебедь, попавшийся в сеть, грациозно взмахивает крыльями, пытаясь освободиться, но долги пожирают её и выпутаться можно только одним способом. Она снова делает вид, что все хорошо, подходя к кровати, говорит нарастающим тоном о том, как любит, а потом, целуя в лоб, исчезает. Он пихает Гука в бок и мямлит что-то между «просыпайся» и «давай поспим еще?». Чонгук снова остался у них, потому что Чимин позволил. Чон медленно открывает глаза и крепко цепляет пальцами майку Чимина, мямля в его бок о том, что не хочет, а Чимин дает ему лёгкого пинка и падает с кровати, долго смеясь над чужим озадаченным лицом. Да. Этот детский мир то, что нужно сейчас. Мир, созданный наркотиком, который циркулирует с кровью по телу. Он смастерил мир, в котором Чонгуку было уютно. Он выкачивал из этого мира кислород каждый день. Он убил его. Он отлепляет щеку от стекла и болезненно воет, потому что голова походит на раздавленный арбуз, который хорошенько размазали по асфальту. Глаза походят на две тёмные комнаты, где не включают свет, и Паку приходится тереть глаза секунд тридцать, чтобы жители головного мозга наконец проснулись и открыли занавеси. Он жалеет практически в тот же миг, потому что различает на своих руках темно-красные засохшие пятна, а две реки красной крови сливаются в одну и тянутся вперед от него по серому полу. Всем людям свойственно сдаваться, даже самые сильные люди становятся слабыми, если найти точку опоры и подбить её. У Чимина эти точки опоры всегда были шаткими, а сейчас их вообще не осталось.