Дотронуться до легенды 2

— Эрик, ты готов? — послышался нетерпеливый голос отца снизу. — Почти, ещё две минуты!       Я с унылым выражением лица завязывал галстук и придирчиво смотрел на своё отражение. Из зеркала на меня глядел худощавый подросток с чересчур бледной кожей и ещё слегка заметными швами на лице. Хотя, в общем-то, жаловаться было нечего, пластическая операция оправдала все ожидания, и я стал таким, как все люди. Разве что нос ещё сильно болел, но доктор говорит, что это пройдёт в течение года. По крайней мере, я уже нравился Ей, моему драгоценному сопрано, моей обожаемой Лилиан де Шаньи… Я мечтательно улыбнулся, думая о золотых кудрях и вечно немного испуганных голубых глазах.       Наконец у меня получилось какое-то убогое подобие узла на шее, и я поплёлся вниз, хотя особого желания куда-то ехать не было. — Пап, можно я останусь? — проконючил я. — Эрик, немедленно! — донёсся звучный ответ.       По дороге из вредности взлохматив зачёсанные назад волосы, я быстро сбежал по лестнице, чтобы на полном ходу влететь в хозяина дома. Отец смерил меня слегка гневным взглядом и скривил тонкий изящный нос. — Ты выглядишь так, будто только что с постели встал, — заключил он, вдобавок ещё и бровь вздёрнув. — К восемнадцати годам можно было научиться одеваться самому. Перешнуруй ботинки и причешись. И что у тебя с галстуком?       Я угрюмо оглядел статную фигуру отца. Конечно, он, как всегда, выглядит идеально. Дорогая опрятная одежда, вернее, неизменный чёрный фрак, ботинки начищены до блеска, чёрные с проседью волосы забраны в аккуратный хвост до лопаток, галстук в полном порядке и завязан узлом Аскот. И как ему удаётся быть таким совершенным? Даже швов на лице уже незаметно! Наверняка на празднике опять всем мальчишкам будут ставить его в пример, как всегда.       С тех пор, как я себя помню, он выглядел так. Разве что раньше не имел такого аристократического лица с тонкими чертами и носил тяжёлый плащ. Отец встал у зеркала в прихожей и поправил лацканы фрака. Наши сборы почему-то напомнили мне о детстве — том времени, когда мои родители поженились. Помню, мама была в тот день великолепна… До сих пор сердце сжимается, когда я вспоминаю о том, какой мать была слабой и изнеможённой, в то время как я был пятилетним мальчишкой. Наверное, она тогда сильно страдала, а я не понимал этого в силу возраста… Совсем не ценил её… Не задумывался, что мать жила ради меня и только сильнейшая любовь удерживала её в мире живых.       Но она даже тогда умела создавать атмосферу праздника, а сейчас у меня ужасное настроение и нет ни малейшего желания никуда ехать несмотря на знаменательную дату. Опять будет куча народу, который будет брать автографы, спрашивать об отце и матери, ещё журналисты, наверняка, прибудут… К тому же я слегка приболел и шмыгал носом. Эх, мне бы сейчас закрыться в комнате с органом в гордом одиночестве. Последний раз было такое нежелание куда-то ехать, когда нужно было поприсутствовать на похоронах моего дяди-кретина Алекса, который, хвала Богам, застрелился лет тринадцать назад. Мы с отцом до сих пор жалеем, что это не кто-то из нас всадил ему пулю в висок.       Хотя я и не говорю папе, события той ночи очень часто воскресают в моей памяти. Одурманенный хлороформом, я мало что соображал, когда отец привёл меня в себя. Из дома у озера помню только очень бледную маму, которая не подавала признаков жизни, и кровь, кровь, кровь… Никогда в жизни не видел отца таким, как в ту ночь и предпочитаю не вспоминать об этом. Он не слышал меня, будто был где-то далеко-далеко, когда срывал с Джованни порт-ключ и надевал на себя, когда мы втроём — я, он и мамочка возвращались во Флоренцию. И сейчас я в холодном поту просыпаюсь, видя во сне, как мы несёмся по к операционному столу в лаборатории, как мама, словно сломанная кукла, висит у отца на руках… Папа выволок упирающегося меня за дверь, чтобы я не видел всего этого ужаса. Помню, как перед тем, как покинуть лабораторию, я увидел свисающую с операционного стола тонкую руку, по которой струилась кровь… А уж слова Монтанелли я в жизни не забуду: «Боюсь, всё кончено, шансов нет…» Отец тогда приставил ему револьвер к виску и заявил, что если мать не улыбнётся нам на следующий день, профессор будет просить у неё прощения уже на том свете.       Я закончил возиться со шнурками и выпрямился. Из мрачных мыслей меня выдернул голос папы. — О, наказанье ты моё, иди сюда… — Он принялся поправлять мой галстук, а когда закончил с ним, взялся за растрёпанные волосы. — Я не понимаю, зачем вообще устраивать такой праздник из-за простого Дня Рождения? — пробубнил я. — Затем, что ты мой первенец и это твоё совершеннолетие, к тому же давно пора знакомить тебя с нужными людьми, которых будет предостаточно на банкете! — донесся звонкий голос, и мимо нас промелькнула стройная женщина в тёмно-зелёном вечернем платье, на ходу застёгивая серьги.       Воспользовавшись тем, что папа, как всегда, восторженно уставился на мать, я упрямо встряхнул головой, и несколько прядей упало на лоб. — Живее, мы и так опаздываем! — поторопила меня и застывшего истуканом отца мама, на секунду останавливаясь около зеркала, чтобы получше прикрыть лямкой платья старый шрам под ключицей. — Бела, ты прекрасна. — Да, милый, я знаю, — весело улыбнулась мать, самодовольно поднимая подбородок.       Несколько минут эти двое таращились друг на друга, пребывая в полной прострации и глупо улыбаясь. Совсем как тогда, когда через месяц после операции мама вышла из комы. — О, Бог мой, сколько времени! — Женщина опомнилась первой. — Кристина, пулей вниз! — рявкнула она на весь дом. — Иду, мам! — отозвалась сестрица.       Дождавшись, пока к нам присоединится моя ненормальная сестрёнка, мы высыпали во двор и через несколько минут набились в лимузин, где отец грациозно сел у окна, мать, по дороге сшибив крышу головой, плюхнулась поближе к нему, я устроился у выхода, а Кристина забилась в уголок. — Как я выгляжу? — завела свою любимую песню мама. — Как всегда, само совершенство, Бела, — с готовностью ответил отец.       Да уж, с ним не поспоришь. Всегда восхищался её красотой… Даже две седые пряди, идущие от одного виска, маму не портят. Что уж там, в свои сорок с лишнем сеньора Инганоморте по праву считается одной из самых блистательных женщин Флоренции. Все твердят Кристине, что она унаследовала всю красоту матери. Глупость, на мой взгляд. Они почти не похожи. Разве что у Крис такие же зелёные глаза и буйный характер. — Сеньорита, пристегнитесь, — попросил шофёр через плечо. — Нет! — тут же начала девушка. — Да, Кристина, — безапелляционным тоном приказал отец. — Но папа! Почему Эрику можно ехать нормально, а меня должна душить эта штука?!       Я ехидно ухмыльнулся. Потому что я старше тебя на пять лет, детка. И никто не может заставить меня пристёгиваться, если я не хочу, потому что сегодня мне стукнуло восемнадцать. Ещё меня не будут ругать, даже если я закачу истерику, так как я всемирно известная знаменитость и гений, которого сравнивают с Леонардо Да Винчи, и только отец может составить мне конкуренцию. А ты и можешь разве что петь, хоть и замечательно. — Потому что я ещё не заметила, что он не пристегнулся! — ввернула мама, разрушая все мои радужные надежды. — Эрик, немедленно пристегнись! — Мама! — возмущённо начал я, подготавливая с десяток аргументов. — Эрик… — предупреждающе прошипел отец.       Пришлось повиноваться. Следующие полчаса мы с сестрой молчали, изредка бросая друг на друга мстительные взгляды, а родители преспокойно ворковали. Несмотря на то, что много лет назад мама получила анализы, говорящие о том, что рак побеждён, они постоянно ведут себя так, будто это последний день, прожитый вместе.       У Кристины в руке что-то блеснуло. — Мама, она взяла с собой бритву! — торжествующе гаркнул я на всю машину. — И что?! — тут же взвилась сестрица, встряхнув иссиня-чёрными кудрями и вперившись в меня сильно подведёнными глазами на манер массис Ловетт. — Эрик, какая тебе разница, что она таскает её с собой? — устало отозвалась мать. — Этот её фанатизм у меня уже в печёнках! Сколько можно поклоняться маньячному Суини Тодду, Крис?! АУ!!!       Сестрёнка дотянулась до меня ногой и от души ткнула шпилькой в колено. — Мистер Ти прекрасен! — горячо возразила она. — Да, но он — сказка! — язвительно хохотнул я. — Нет! Он существовал на самом деле! — с готовностью начала орать Кристина. — Я нашла его дело в архиве в Лондоне, и тебе это прекрасно известно! — Так же как и то, что ты купила старую развалюху на Флит-стрит непонятно на кой-бес! — О, мне бы туда ещё мясорубку, и ты бы пошёл на пирожки, милый братец! — Маньячка! — Кретин! — И твой Тодд — урод! — Он просто неземной красоты! Он умный, сексуальный, несчастный, и я обязательно найду способ доказать миру, что он жил на этой земле! Мистер Ти… — Довольно! — властный голос отца перекрыл наши препирания. — Кристина, будь так добра, избавь меня от разговоров о Тодде хотя бы на сегодня, я уже не могу слушать о его «чувственных губах» и «гибких пальцах» и остальном в этом роде. Эрик, не веди себя так, будто тебе десять лет.       Мы замолчали. Я искоса взглянул на сестру. В маленькой ладошке показалось что-то, подозрительно похожее на ключ от старой лаборатории.