Лисенок

Вода в Миере прозрачная и очень холодная, зубы ломит, если зачерпнуть пригоршней и отпить, и пальцы ломит тоже, но меньше. Река играет округлыми разноцветными камешками, перекатывает их, похрустывает, словно пробует разгрызть. Самодельный поплавок покачивается на мелкой ряби и даже не думает погружаться, мелкие кружки от него спешат к берегу и осторожно касаются босых ног. Мальчик сидит на берегу и смотрит на реку, машинально отмахивается от приставучих мошек, норовящих залезть и в глаза, и в нос, и в уши разом. Здесь хорошо: всего-то три дюжины минут ходьбы от городских ворот вверх по течению, и никакой вони от красильных мастерских, никакого грохота от ритмично дергающихся кросен. Ему немного жалко реку, которая еще не знает, что совсем скоро ей придется литься в огромные чаны с багровой, зеленой или густо-синей жижей или, надрываясь, крутить тяжеленные колеса, которые заставят вращаться валы, сматывающие нить. Всю свою недолгую жизнь он подспудно удивляется — как это из вони, грязи, шума, криков и пыли получаются такие красивые, гладкие, огромные ковры, за которыми приезжают аж из столицы. Жителей Ехо видать сразу — по смешно намотанным тряпкам, важному виду и распухшим от денег карманам. Пару раз удавалось изловчиться и вытащить слишком уж нахально дразнящуюся серебряную монетку — и даже не попасться. Но все равно страху натерпелся: в столице, говорят, живут одни колдуны, и им ничего не стоит превратить его в комок грязи или еще в какую-нибудь бессмысленную и бессловесную ерунду, которая и сдачи-то дать не сможет. Мальчик сматывает немудрящие снасти, потом касается ладонью реки, словно попрощавшись, и поднимается. Надо вернуться в город до закрытия ворот и, если повезет, раздобыть чего-нибудь поесть. На Рыночной площади шумно и тесно: прямо посередине, мешая торговцам и прохожим, стоят несколько новеньких амобилеров. Торговцы услужливо расстилают перед их хозяевами все новые и новые полотна — шелковистые, яркие как поле, над которым резвится ветер, или как лес, или как река. Как что-то красивое, в общем. Мужчины поглаживают ковры толстыми пальцами с крупными перстнями, усмехаются и переговариваются. На самом деле, приезжие совершенно не похожи друг на друга, но мальчику они кажутся абсолютно одинаковыми, почти близнецами, — лоснящимися, с жирными мясистыми губами, в своих бесконечных тряпках и, конечно же, невероятно могущественными. Он засовывает удочку под ближний из бесчисленных городских мостиков, туда, где паутина и плохо пахнет, а значит, никто не сунется, а потом принимается слоняться вокруг с самым независимым видом, и даже в носу еще ковыряет, мол дурак дураком, ротозей и растяпа, и нечего на меня смотреть. Покупатели и не смотрят: что им какой-то оборвыш, когда они выбирают товар, который сами потом будут продавать и нахваливать. Ну а что на другом конце мира — так на то купцы и зовутся купцами, чтобы странствовать с выгодой для себя. Мальчик корчит кому-то рожу, потом наклоняется, кидает мелким камешком в шуструю, возмущенно заоравшую птицу, подбирающуюся к лотку с орехами и сладостями, и таким образом оказывается совсем рядом с сердцем базара. И, отвернувшись, старательно и с подобающим вожделением разглядывая разноцветные двигающиеся леденцы, запускает пальцы в беззаботно оттопыренный карман самого толстого из приехавших. Вопль раздается такой, что птицы, суматошно крича и хлопая крыльями, взвиваются в воздух не только над рынком, но и в доброй паре кварталов. Вторя этому визгу, надрывно верещат замки в скобяной лавке, охает толстая старая торговка, и яблоки, горой лежащие перед ней, катятся на землю, прыгают по мостовым, смачно трескаются под сапогами озирающихся прохожих. Мальчик пытается вырвать ладонь из коварного кармана, но не успевает: его тут же хватают за плечи, и еще за шею сзади, а он кусает толстую волосатую потную руку и рычит, а потом получает затрещину и норовит укатиться под ноги скулящим клубком, — самое то дать деру, особенно если верещать погромче. Но покупатели, видать, люди тертые и отпускать его не собираются, только сноровисто затыкают рот какой-то вонючей тряпкой да отвешивают такого подзатыльника, что темнеет в глазах. А потом еще раз, полегче, когда он все-таки пытается вырваться. — Запихни его ко мне в ящик, Орни, — раздается над ухом густой сочный бас. — Все равно товар поверх класть, там пусто, а перед воротами заберешь, скоро чангайцы должны прийти, им и спихнешь, хоть пару золотых заработаешь. Неведомый Орни, видимо, кивает и тащит мальчишку в сторону амобилеров, крепко удерживая за шею. Карман давно перестал вопить, и никто из снующих по площади людей уже не смотрит в их сторону — эка невидаль, воришку поймали. Ни крикнуть, ни вырваться не получается, только осознание плещет в лицо ледяной, словно только что из Миера, водой. Чангайцы. Чангайские купцы, те самые, которыми мамаши и няньки стращают чистеньких ребятишек из хороших семей, мол, заберут, продадут, и будешь всю жизнь хозяину прислуживать, рабскую серьгу в ухе таскать. Воришка давится невкусной тряпкой, с омерзением ощущает, как из-за насильно распахнутого рта течет по подбородку, рвется из рук, и, кажется, его снова бьют, вполсилы, видать, чтобы не попортить товар. И вдруг там, где чужие руки ловко удерживают локти, становится очень горячо, а потом сразу очень холодно. А еще громко и одновременно тихо — если так, конечно, бывает. То есть шумная площадь с наперебой расхваливающими товар купцами словно заваливается куда-то: исчезают выкрики, звон колокольчиков у дверей, лай собак, птичье чириканье, бормотание Миера, стиснутого мостами. А вот в висках колотится так, что голове больно, и когда удерживающие его руки разжимаются, мальчик даже не сразу замечает это, просто вдруг получается зажать ладонями уши и зажмуриться, и только очень хочется выплюнуть тряпку, чтобы закрыть рот, а еще убежать куда-нибудь или упасть и закатиться в первую попавшуюся щель. — Ну-ну, успокойся, хватит, — густой, бархатистый и при этом резкий голос рассекает этот грохот, стягивающий голову, как пеньковая веревка зрелый сыр. Мальчик вздрагивает, открывает совершенно мокрые глаза, хотя вообще не помнит, чтобы зажмуривался. Очень глупо зажмуриваться, когда тебя тащат, чтобы засунуть в ящик за амобилером, как пойманного зверя. Поднимает голову и видит холодные ничего не выражающие глаза, длинные рыжие волосы, небрежно переброшенные через плечо, белую полурасстегнутую рубаху, а на ней блестяшку с камнями, по которым бойко скачут разноцветные искры, хотя солнце на нее не падает. Знак достоинства человека, поддерживающего порядок в Кеттари. Шериф, сэр Аинти. То есть хуже уже некуда, лучше было бы молчать и не рыпаться, и внимания лишнего не привлекать. Между прочим, рабами люди тоже живут, ничего, куда лучше, чем без Искры-то или без рук с ногами, и едят даже каждый день. Про шерифа Аинти в городе говорили разное, точнее, не говорили — шептались с опаской. Что знается он с такой все магией, что лучше в его сторону даже и не смотреть лишнего, а то волосы повыпадают или рука отсохнет, или дите мертвое родится. Или того хуже — Искра уйдет от хозяина, жизненная сила. Перейдет к шерифу, и все — готовьте, родственнички, костерок за городской стеной да делите нажитое, да не слишком-то шумите. Потому и жили привольно да спокойно, разве кто заезжий попадется, кому нашептать не успеют. — Ладно, лисенок, хватит. Смысл сказанного до мальчика доходит не сразу — от страха, а когда доходит, то пойманный воришка зло сощуривается. И, кажется, даже хочет что-то сказать, но только мычит в тряпку, пуская слюни как городской дурачок. Пальцы шерифа касаются чумазой щеки, тряпка с треском рассыпается на волокна, сползает на шею, падает к босым ногам. — Я не лисенок, — зло и дерзко говорит мальчишка с серебристыми глазами и такими же волосами, в котором полуоборотня-чиффу не признает только слепой. — Я ничего не сделал! Шериф кивает и усмехается — кривит на сторону резко очерченный рот и глазами показывает куда-то вбок. Там, прижавшись спиной к дверце амобилера, трясет руками грузный приезжий, и лицо у него белое-белое, как ладони пекаря, когда тот месит тесто. — Что это за порядок у вас в городе, если каждый оборванец норовит свою вонючую лапу в карман к порядочному купцу засунуть? — возмущаются где-то сбоку. — Мы его поймали, мы его и забираем, пусть-ка отработает пропавшее добро. Мальчишка понимает, что сбегать сейчас бессмысленно. От шерифа не удерешь. Но, может, этот столичный колдун и правда его заберет к себе? Правда, хорошего слуги из него поначалу не выйдет, но он будет очень стараться и научится. — И сколько же у тебя пропало, почтенный? — насмешливо переспрашивает сэр Аинти, и купец испуганно замолкает. — Ну, скажи же, и город тебе все вернет, раз уж я не уследил тут за порядком. Орни, едва не упрятавший добычу к себе в ящик, наконец выпрямляется. — Не успел он ничего украсть, незабвенный. У нас кошельки-то не простые, сам Толби Тиас делал: орут так, что печенка трясется, куда только от столицы ни уедь. Мы так его, наперед проучить хотели, кто же знал, что он... Приезжий показывает покрасневшие, пошедшие ожогами руки, и Махи кивает. Его ладонь просто лежит на плече мальчика, можно вывернуться и убежать в любой момент, но — не получается. А еще он ничего не понимает — что «он» и при чем тут распухшие здоровенные купечские ручищи. — По закону наказание ученика согласуется с его наставником, — скучным голосом говорит Махи. — Я сам накажу его, тем более, что пострадали вы только из-за своей жадности. Напоминаю, что любой житель Королевства, уличенный в работорговле, карается по всей строгости закона. Орни открывает рот и закрывает его. Кто-то из его спутников уже сноровисто закидывает ковры в амобилер, спеша уехать, чтобы не марать доброе имя в скандале, который вот-вот разразится. На Рыночной площади становится тише обычного, но шериф Аинти вовсе не спешит арестовывать нарушителей. Окидывает взглядом амобилеры, снова усмехается, чуть сжимает пальцы на плече. — Пошли, ученик. Мальчик идет следом, повесив голову. Он, конечно, помнит про удочку, но не видит смысла за ней возвращаться — удочка ему теперь не пригодится. «Ну и ладно, — преисполняется он обреченного спокойствия. — Ну и что. Искру терять, кстати, совсем не больно».