Лисенок

* * * Махи называет его лисенком. Мальчик злится и фыркает, и оттого еще больше становится похож на чиффу. Его и так с рождения зовут байстрюком и лисьим выблядком, а теперь и шериф туда же. Но сэр Аинти только улыбается — ртом, никогда не глазами, и зовет так, как хочет. И пойди ему что-нибудь сделай. Мальчик живет в его доме уже три дюжины дней, и даже перестал постоянно думать про Искру. И до сих пор, кстати, не умер. Правда, за удочкой тоже не успел вернуться — некогда. А вроде бы ничего такого и не делает. По утрам притаскивает из реки холодной воды, а потом опрокидывает кадку на сэра Аинти, раздевшегося по пояс и вышедшего во двор. Смотрит на перекатывающиеся по спине мышцы, на белую кожу, на потемневшие от воды пряди рыжих волос. Правда, иногда его Наставник взмахивает рукой, и вода, уже совсем было вознамерившаяся уйти в песок и землю, как ей и полагается, взметывается острыми копьями и летит по двору, и даже опасно жужжит. Это называется — тренировка, и он должен научиться от этой воды защищаться. Вчера на шерифа ни с того ни с сего обрушилась толстенная ветка с темно-оранжевыми плодами. То есть ветку тот, конечно, поймал, и остался очень доволен, а у его ученика до вечера тряслись руки, будто он поленницу дров перетаскивал или черпаки с красильщиками ворочал. — Ты колдун, лисенок, — иногда говорит Махи, когда они едят вечернюю похлебку при свете чуть потрескивающих грибных фонарей, — и тебе надо учиться, так что учись. Учиться не очень хочется — вообще ничего не хочется. Может быть, удочку забрать и рыбу половить, и ведь Махи его не держит, дверь не запирает, иди, мол, дорогой ученик, хоть за три дюжины мостов. Но мальчик не уходит, старается показать, что, даже если из него колдуна не выйдет, то все равно в хозяйстве польза, двор вот подметен, дверь починена, воды свежей вдоволь, даже шары с грибами от пыли вытерты, светятся, словно праздничные. А Миер и рыба подождут, они терпеливые. В конце осени начинаются дожди — теплые и короткие, самый клев. Махи все чаще не бывает дома, так что по утрам, когда мальчик вылавливает из кадки нападавшие туда за ночь багровые листья ююбы, выливать ледяную воду становится не на кого. Тогда он, кряхтя, поднимает кадку, и серебристая струя тяжело бьет по затылку. Тут надо зажмуриться, так, чтобы под веками плясало льдистым и ярким, и если все получается правильно, то вода принимается лупить по широким листьям кустов, приминать траву, а на затылок не попадает, как ни старается. Потом, правда, ужасно хочется есть, но быть учеником шерифа — это значит всегда есть досыта, и можно просто пойти и отрезать себе изрядную краюху ноздреватого фермерского хлеба. «Лисенок». Голос Махи возникает в голове внезапно, и от этого голоса так тяжело и странно, что он от неожиданности бьется лбом в грубую столешницу, за которой сидит. Сэр Аинти велел ему «научиться читать толком, а не тыкать в страницы пальцем, словно дикарь энго», и теперь он честно читает и не тыкает как этот самый энго, только больно уж скучно от этого, да еще и спать хочется от стучащего в окна дождя. Он начинает крутить головой и искать шерифа, а потом понимает, что его вообще нет в доме — со вчерашнего, кажется, вечера, а значит... «Лисенок». На этот раз мальчик вскрикивает, благо его никто не слышит. Трет лоб, морщится, сопит, и еще пытается ответить, только не знает как. «Надо было заняться с тобой Безмолвной речью. Ну ничего. Выходи из дома и иди к воротам на столичный тракт». Он недолго размышляет — пару мгновений. Вряд ли сэр Аинти смеется над ним, тем более, он ведь сам объяснял, что колдуны из Ехо могут говорить просто так, головой, не открывая рта. Правда, они вовсе не в столице, но Махи говорил, что может колдовать и тут, они оба могут... По дороге, кстати, и удочку можно забрать. Он бежит, иногда разбрызгивая пятками теплые лужи — просто так, от удовольствия бежать через весь город и не бояться ни квартала суконщиков, ни проезда катателей войлоков. Его, помощника шерифа, никто не тронет, дураков нет. А сам все еще жив, и даже сыт — чего еще желать-то? Махи стоит на обочине, почти по пояс в траве. Сухой, в привычной белой рубашке и какой-то усталый, что ли. — Быстро ты, — говорит он равнодушно, но мальчику хочется думать, что это все-таки одобрение. Он перехватывает удочку удобнее и сигает через придорожную канаву, только взметываются из-под босых ног последние бледно-голубые лепестки придорожной ползучки. Сэр Аинти отворачивается и идет вперед, не оборачиваясь на своего ученика. Тот спешит следом, перепрыгивает с камня на камень и ничего не говорит, даже когда они принимаются карабкаться на крутой горный гребень, с которого — как совершенно точно известно всем кеттарийцам — другого спуска нет. Да и тут в дождь ходить опасно, между прочим-то. На самой вершине Махи останавливается. Дождь, так и не сумевший до него дотянуться, вымещает досаду на спутнике шерифа, усердно поливая косыми тонкими нитями. С неровно остриженных волос надо лбом капли срываются на острый любопытный нос, серебристые волосы слиплись и как никогда напоминают острые длинные уши хитрой горной чиффы. Шериф молча берет своего ученика за руку и прыгает вниз, в пропасть, дно которой не слишком видать даже и снизу, не то что уж отсюда. Мальчик разевает рот, глаза округляются, волосы встают дыбом, несущийся навстречу ветер пузырем надувает рубаху, швыряет ее на лицо, но удочка так и остается крепко зажатой в руке.