Канон Грозового мира

— Встать. Суд идёт! Кресло было обито чёрным бархатом. Это выглядело нелепо: готовые рассыпаться древние деревянные перила с потрескавшимся лаком, а рядом — новый чёрный бархат. — Подсудимый, встаньте, — произнёс какой-то особенно раздражающий голос. Хор неторопливо поднял взгляд от кресла: лица трёх фигур на судейской трибуне расплывались, как и все лица в просторном зале, где собралось множество людей неизвестно для чего. — Подсудимый, вы меня слышите? — не унимался голос. — Простите, вы к кому обращаетесь? — спросил Хор. — К вам! — Голос стал громче и возбуждённее. — Благодарю за разъяснения. — Хор поднялся. Зал оставался набором пятен, скамья подсудимых — роскошным креслом из дрянного дерева, рядом на скошенном стуле дремал старичок, и из уголка его губ на затёртый костюм капала слюна. — Так в чём меня обвиняют? — В злостном пренебрежении всеми правилами, — голос, оказывается, доносился с прокурорской трибуны. — В открытом презрении к тому, что создавалось веками, в противопоставлении себя обществу, в… — Правил нет, — ответил Хор громко и ясно, перебивая прокурора на полуслове. — Вы держитесь за них, только чтобы контролировать других. Вы боитесь за них, потому что это ваша власть. А я понимаю, что могу создавать собственные правила, поэтому я для вас так опасен. Не я противопоставляю себя обществу, а оно мечтает избавиться от меня, чтобы не видеть угроз своему иллюзорному величию. — Вы все слышали этот бред сумасшедшего? — Прокурор почти перешёл на фальцет. — Слышали, кем он себя мнит, запутавшись в собственных фантазиях? Отрицая всем понятные и привычные вещи, он отрицает саму реальность. — Нет, господа, это вы отрицаете здравый смысл, а потому ваша реальность мне не нужна. О, как бы мне хотелось хотя бы на минуту выкинуть вас из вашего мира кривых зеркал. Но, боюсь, вы этого не переживёте. Потому и выбираете слепоту до конца жизни. Зал взорвался криками. Вопили всюду: на скамьях присяжных, на трибунах, в глубине зала. Слышались лишь обрывки: «…упорствует в гордости…», «…измена обществу…». Какие-то люди — свидетели? — выходили на середину зала и орали так же, как все присутствующие, поэтому Хор ничего не разбирал и начал опасаться, что у него заболит голова. Даже старичок проснулся и, неуклюже поднявшись со стула, зашаркал к судейской трибуне. Кое-как доползя до неё, он встал рядом и принялся что-то шептать судьям, периодически оглядываясь на своего «подзащитного». Интересно, он впрямь надеялся, что его кто-нибудь слышит? — Защитник, тоже мне, — пробормотал Хор. — А хороший защитник, между прочим, — произнёс рядом ясный голос. — Десять тысяч лет стажа — это вам не орехи щёлкать. Кстати, ты осторожнее со своим троном, а то ещё развалится. Хор удивлённо повернулся и увидел справа от себя высокую тёмную фигуру с таким же расплывчатым лицом. В отличие от всех остальных, этот человек говорил негромко, но его было хорошо слышно. — Десять тысяч лет? — Ага, — кивнул неизвестный собеседник. — С тобой-то всего двадцать два года возится, зато с остальными… — последовала многозначительная пауза. — И что он сейчас пытается сделать? — Как что? — в голосе собеседника появилось удивление. — Ведёт судебное заседание. — Но… — Хор повернул голову, глядя на старичка, который неслышно шамкал себе под нос. — Его же никто не слышит. — Правильно, — согласился незнакомец. — Никто на то и никто, чтобы не слышать. Никто слышит только самого себя. Но ты же пытаешься быть кем-то, разве не так? — Может быть, — медленно произнёс Хор, чувствуя раздражающее непонимание. Вдруг стало ясно, что в зале воцарилась тишина: люди, как рыбы, безмолвно открывали и закрывали рты, только старичок-адвокат, привалившись боком к судейской трибуне, что-то бормотал, однако его слова сливались в сплошной гул. — Что всё это значит? — Если ты — никто, то ты не можешь что-либо значить. — То есть эти люди — никто? — Золотильщики. Мажут черноту дёгтем и получают красивую золотую пустоту. Издалека она может показаться сокровищем или оружием, поэтому кому-то нравится за ней гнаться, а кому-то, как тебе, — с ней воевать. Только ни одна из этих штук не спасёт от настоящего суда. — Вот как, — многозначительно протянул Хор. От большей части присутствующих по-прежнему не доносилось ни звука, лишь шептал старичок, а ещё от прокурорских губ шёл протяжный свистящий хрип. — А прокурор? Собеседник махнул рукой. — Да не прокурор он: подсудимый. Уже обвинили, приговор смертный, но, может, ещё исправится. — Потому и усердствует сейчас, что смертный приговор? — Потому и смертный приговор, что усердствует. — А кто настоящий прокурор? — Да он, — собеседник повернулся, указывая ладонью в тёмной перчатке на старичка возле трибуны. — Одной стороной повернётся — защитник, другой — прокурор. — А свидетели? — Один. Ты. — Оригинально. Собеседник издал короткий смешок. — Действительно. Оригинально, как сама жизнь. Только никто её не слышит — вот и ты сейчас не хочешь. В самом деле, кому интересна жизнь, кто обратит на неё внимание, кто захочет остановиться и прислушаться? Замечают только меня. — А вы?.. Собеседник шагнул ближе, и из расплывчатости лица проступили чеканные очертания белоснежного черепа в парике. — А я — судья, — сказала Смерть и засмеялась. Прогремел, разбиваясь вдребезги, молоток, по залу побежали трещины. Сгорбленный старик распрямился, молодея с каждым мгновением, поднял руки, чтобы удержать вместе крупные осколки реальности, но, вдруг вздрогнув, бессильно упал на колени. Миг — и это уже не мужчина, а мальчик, в глазах которого плещется ужас, а в пальцах сжато светящееся багровым кольцо. Высоченная фигура Смерти шагнула к нему, осклабив костяные челюсти в беззвучном хохоте. Мальс Хор приподнял голову с подушки. Ему захотелось закрыть глаза и больше их не открывать. Стягивающее ощущение плотно уселось на темени и ползло оттуда к вискам, в горле стоял отвратительный сладкий привкус. Не то чтобы Хор не испытывал таких пробуждений раньше, но каждый раз ощущения хотели превратить его в старика, у которого нет ничего, кроме облупленного потолка над головой и протухших мыслей. Он медленно сел, укутывая плечи одеялом, и минут на пять пропал в этом простом движении. Вставать, куда-то идти? Ложиться обратно? Зачем? Хор тряхнул головой, чувствуя знакомое урчание зверя упрямства внутри, а затем легко и быстро поднялся. Лучше не стало даже после двух чашек чая, но теперь это было неважно. Он прошагал по лестнице общежития за полчаса до занятия в Центре Одарённых. И замер, остановленный скрипучим голосом консьержки: «Парень из сто тринадцатой, письмо тебе!» Хор взял конверт нарочито ленивым жестом, будто тошнота не усилилась от прикосновения к дешёвой тонкой бумаге. На листке кругловатым почерком было набросано лишь три строчки. «Мой милый, помнишь, ты обещал мне колечко? Я жду сегодня на площади в полдень. Твоя розочка». Он криво усмехнулся и смял в руке деловой документ, выглядящий как любовное послание. Несколько шагов к выходу и по ступенькам крыльца Хор сделал бессознательно, потом споткнулся, выругавшись. Кто-то из теневых клиентов захотел встречи с ним. Перехочет. Стремительными шагами по отсыревшим за ночь улицам — в самую миловидную тюрьму этого города. Центр Одарённых насмехался над учениками даже своим названием, потому что они как раз не имели самого важного дара. Кто-то магии не имел вообще, кто-то потерял её из-за физиологических причин, несчастного случая или глупости. Результат был один: расставание с семьёй и попадание в Центр. Лучшие в обучении одарённые попадали за государственный счёт в университеты, откуда можно было пробиться и сделать неплохую карьеру. Но установив, что ученик не готов к сложной программе и железной дисциплине университетов, преподаватели Центра хладнокровно опускали его на более низкие ступени. Воспитанные в роскоши люди могли стать механиками, учителями городских школ, служащими государственных контор. Иногда дары возвращались — но слишком редко, чтобы на это надеяться. Чаще всего одарённые оказывались не готовы к обычной жизни, отчаивались, злились, срывались с цепи. А преподаватели проводили свои тесты и сухо читали лекции вместо того, чтобы искать подход к каждому и заново учить их жить. Длинное трёхэтажное здание, увенчанное невысоким стеклянным куполом. На воротах красовалась семиконечная звезда — символ семи главных фамилий страны и знак того, что они всё равно заботятся о попавших сюда людях. Каждый раз, входя в эти ворота, Хор делал быстрое, почти незаметное движение. Со стороны это выглядело стремительным касанием звезды, но значило больше: палец рисовал среди семи лучей восьмой, совсем маленький. Геометрически он смотрелся негармонично. Но он там был. Перескакивая через ступеньку — пять, а считая пропуски, девять, — Хор поднялся по лестнице к центральным дверям. Из пышного вестибюля свернул направо в длинный коридор, проходя мимо группы учеников, обсуждавших что-то по бионике. Некоторые серьёзно углублялись в разные науки или занятия, найдя в этом призвание, сумев оторваться от прошлого и начать новую жизнь. Что ж, каждому своё. Проходя сквозь полный людей коридор, Хор ощущал напряжение каждой клеточкой тела. Это было состояние замаскированной вежливой враждебности, когда ты сжат, как пружина, и готов с силой распрямиться в ответ на любое возможное нападение. Мелькали смеющиеся лица, звенели беззаботные голоса — невидимый механизм закручивал пружину ещё туже. В глазах рябило от бесконечных белых рубашек и коричневых жилетов с эмблемой Центра: все носили форму, соответствующую родному региону. Цветом Грозового мира считался золотой, но его сочли неподходящим для огрызков благородных семей, и форма стала коричневой. Этот цвет, неброский и приятный глазу, всегда нравился Хору, в отличие от бьющего в глаза золотого. Флаг их региона блистал, как молнии в летнюю грозу, но бывший наследник семьи Хорана не был частью Грозового мира. Он ощутил это на свой пятнадцатый день рождения, когда отец вручил ему подарок и пожелал долгой успешной карьеры, впервые улыбаясь фальшиво. Юный Мальс сначала на мгновение замер: осознавать, что в тебя окончательно потеряли веру, всё же было неприятно. А потом улыбнулся сам — ещё шире, ещё фальшивее. — Спасибо, — его голос гулко разносился под сводами обеденного зала дома Хорана. — Я верю, что это обязательно исполнится, — Мальс подхватил с накрытого стола бокал и обвёл торжествующим взглядом присутствующих. — Меня ждёт прекрасная карьера в Центре Одарённых и, если повезёт, в государственной конторе, и сейчас я прикладываю все усилия, чтобы подготовиться к этому блестящему будущему. — Он отхлебнул вино и даже не почувствовал вкуса, но явственно услышал звук глотка в наступившей тишине. Стало немного неудобно. — Нет, вы извините, что порчу веселье, — Мальс всё ещё улыбался — примерно так, как умирающий от столбняка человек на странице энциклопедии. — Действительно не стоит. Все собрались, настроение прекрасное, не хочется думать о плохом. Извините. — Он повернулся к матери, которая, казалось, вот-вот заплачет. — День рождения — это праздник в первую очередь для родителей. Вот и не надо плохого, подумайте о хорошем, как вы ждали этого дня и с какой надеждой смотрели на своего старшего сына, думая, что он вырастет вашей гордостью и опорой. Прекрасное было время, правда? Пусть воспоминание о нём будет тёплым. Это ваш праздник, ну, а я, пожалуй, пойду, — Мальс отсалютовал гостям зажатым в пальцах бокалом. — С удовольствием бы остался, но вам будет неловко смотреть в мою сторону, так что хорошего вечера. Поднявшись в свою комнату, непривычно тёмную и глухую после торжественного зала, он словно бы упал в бездонный омут. Ладонь разжалась, стукнуло, по краю поля зрения растеклось красное пятно. Мальс Хорана опустился на кровать, обхватив голову руками, и его пальцы дрожали бы, если бы умели. Казалось, что могло встать между родителями и их одарённым первенцем, которого ставили в пример остальным детям? Но система Объединённого мира была способна и не на такое. Если нет дара — пожалуйте на помойку, там специально для вас приготовлено место. Хор понимал, что благодаря магии работает промышленность, понимал и социальную значимость системы, позволившей стиснуть в хоть какое-то целое четыре разных государства, но иногда не мог удержаться от мысли, что она задолжала ему шесть счастливых дней рождения, нормальные отношения с родителями, уверенность в завтрашнем дне и ещё массу мелких вещей. Потом включалась его разумная часть, которая напоминала, что большинство этих вещей нисколько не связано с системой, а потому злиться на неё бессмысленно. Тогда, в пятнадцать лет, в ушах ещё звучал противный голосок: «А ведь всё могло быть по-другому…» Могло, если б в двенадцать он не отказался быть военным и не вернулся в семью Хорана. Мальса Ричарделя никто не отправил бы в Центр, в армии он успел бы получить звание и репутацию, прежде чем остаться без дара. Но когда отец говорил, что ему лучше было остаться Ричарделем, Хор кривил губы и отвечал, что это его решение и пусть господин Арктер Хорана не переживает, ведь его вины в этом нет. А ощущая горечь досады, напоминал себе, что иначе не мог. И уходил из кабинета отца, оставляя в воздухе всем надоевший вопрос: «Почему?» О, сколько раз этот вопрос прозвучал в самых разных формах! Ещё в двенадцать лет Хор не желал ничего объяснять, просто бойкотировал занятия и предпочитал общаться с отцом в письменной форме. С той поры ничего не изменилось. Для окружающих он был упрямцем, желающим доказать свою значимость. Ему понравилось. То, за что младшего сына Хорана ругали бы с утра до ночи, для Мальса считалось естественным. Он понял, что, если говорить людям в лицо самую неудобную правду, тебя быстро оставят в покое. Ему хотелось именно этого. Однако прошло ещё долгих четыре года, прежде чем у него действительно пропал дар. Энергетические процессы организма — вещь неспешная. Учёные всё ещё путались в тонкостях человеческой магии: слишком глубоко она проникала в процессы жизнедеятельности. Вся работа мозга и нервной системы, сигналы от органов чувств и сокращение мышц обеспечивались ею. Эта энергия жила внутри любого человека и живого существа, даже внутри бездушной тучи. В первобытные времена маги превращали её в тепло или двигали тяжёлые предметы, а сейчас прогресс науки позволил построить заводы и фабрики, наладить в домах освещение — и всё работало на усиленной и переработанной человеческой энергии. — Взгляните-ка, сиятельный Мальс Хор удостоил нас присутствием! Неужели мы это заслужили? — прозвучал вслед едва знакомый голос. Хор не различал эти голоса, они просто не были ему нужны. — Не заслужили, — спокойно отозвался он, даже не оборачиваясь, и ускорил шаг, направляясь в лекционную аудиторию. Спасибо профессору Рокку за тихий голос — очередные полтора часа, чтобы провести их в собственных мыслях. «Твоя розочка». Розочка, а не конфетка. То есть не приказ от тени, а послание от возможного заказчика, который знал о Хоре только его номер-позывной свободного торговца. Тень представляла собой обширную систему коммуникаций по незаконным делам, её главным преимуществом была возможность связаться с исполнителем для чего угодно, но с сохранением тайны. Зачастую заказчик и исполнитель в глаза друг друга не видели, общаясь посредством писем, передаваемых через тень, а требование личной встречи считалось либо претензией на высокую оплату, либо дурным тоном. У Хора такое было лишь раз. Синеглазый улыбчивый человек, чьи черты легко сопоставлялись с газетными фотографиями правителей страны, заключил с ним договор, чтобы обойти тень и присвоить товар, сымитировав его случайную гибель. То предприятие принесло Хору немало хлопот и переживаний. Стоило ли оно того? Он помнил свои исступленные слова: «У меня будет спокойная жизнь, и пусть только кто-нибудь попробует ей помешать!» Иногда хотелось в это верить. В конце концов, есть множество способов двигаться, не отталкиваясь от неприятия. Он часто думал, что хотел бы себе наставника. Не мудреца с отсыревшими истинами, не няньку, а человека, который дал бы силы идти: за ним и вопреки себе. Но разве таких людей выловишь в толпе или наймёшь по объявлению? Они появляются, если того захотят, дают одну целую две десятых шанса и исчезают за поворотом, не оглядываясь на опоздавших. Из всей череды учителей Хор запомнил двоих. Одного — за горячую любовь к военному делу, способность ею делиться и разговоры, в которых маленький мальчик чувствовал себя взрослым. Второй глубоко презирал и науку, и людей, и своих учеников, но сумел привить Хору нехитрую истину: в неудачах виновата не неудача. — На вершине будут те, кто оказался в нужное время в нужном месте, — цедил Фэйн Аусхассен, получивший имя в честь величайшего героя страны, но его за глаза звали Корсаром — все, даже взрослые. У него почти не видел один глаз, а скверный характер, вспышки ярости на ровном месте и сосредоточенность исключительно на собственном кошельке дополняли образ. — А что делать тем, кто не оказался в нужное время в нужном месте? — Оказаться в чуть менее нужном, но всё-таки нужном месте и времени? — предполагал юный Мальс. — И сделать его более нужным, — припечатывал Корсар. — Если ты попал в шторм и утонул, это твои проблемы. Если ты не мог чего-то знать, это твои проблемы. Если кто-то, кому ты доверял, не справился, это твои проблемы. Человек, который хочет успеха, должен быть настолько силён, чтобы справиться с любой неудачей. И он не имеет права винить кого-либо, кроме себя. Но так могут единицы. А все остальные ломаются и начинают ныть. Корсар отучил Хора оправдываться. На любое «потому что» следовала гневная тирада, сводящаяся к одному: во всех своих бедах виноват только один человек, Мальс Хорана, как тогда его ещё звали. И он злился, собирался с силами, выкручивался всеми способами, чтобы заслужить одобрение придирчивого учителя. Так и не заслужил. Корсар объявил, что ученик освоил программу, всё тем же полным презрения тоном, и больше они никогда не виделись. Позже поговаривали, будто Фэйн Аусхассен окончательно сошёл с ума и лишь из уважения к фамилии и нежелания устраивать скандал его не отправили в лечебницу, а держат дома. Хор покинул Центр Одарённых сразу после лекции. На улице в кои-то веки светило солнце, а ему хотелось, чтобы шёл дождь под стать хмурому настроению. От задумчивого счёта квадратиков мостовой Хора отвлёк оклик со спины: — Извините, вы не уделите мне пару минут? В нескольких метрах стоял припаркованный синий «баккерс» с приоткрытой дверью, из которой только что вышел человек лет двадцати-двадцати пяти. Русые с рыжеватым отливом волосы, зачёсанные назад, юркие тёмные глаза и идеально ровная осанка. Он стряхнул с рук белую пыль, похожую на мел, и дружеским жестом протянул ладонь. — Господин наследник фамилии Мистераль, — несколько огорчённо протянул Хор, оставляя этот жест без ответа. — Господин бывший наследник семьи Хорана, — не менее кисло отозвался Эвальд Мистераль. А потом заулыбался. Их отцы слишком тесно общались, чтобы не стравливать детей в какое-то подобие дружбы. Мальчишки упрямо поджимали губы, называли друг друга по официальным титулам и оставались совершенно чужими людьми. — Приятно увидеть земляка, — голос Эвальда звучал очень невинно. — Увы, но я принадлежу Квемере. — Я тоже, — по-прежнему приветливо сообщил молодой Мистераль, небрежным жестом поправляя на плече тёмно-красный жилет, из-за чего на дорогой ткани остался едва заметный белый след. — Пока милейший Рондер в Хасе, я как официальный представитель фамилии вынужден здесь торчать. И вот попробуй так жить, когда одна сестра у тебя в Квемере, а другие две в Грозовом. Сейчас ситуация поменялась, и уже две тут, а одна в Грозовом, но я тем более без понятия, как жить, поэтому завтра устраиваю небольшой музыкальный вечер для Иланы и Ади. Вас как друга Ади тоже буду рад там видеть. Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги и, приложив его к поблёскивающему боку машины, набросал маленьким карандашом несколько строк. — Вот, возьмите адрес. На этой квартире мы собираемся все вместе. Вы ещё не разучились играть на рояле? — Конечно, нет. А вдруг снова понадобится выкурить из своего дома господина Рондера Мистераля, — хмыкнул Хор, принимая лист, задняя часть которого была слегка запачкана дорожной пылью от «баккерса». О нелюбви главы Мистералей к музыке знали все. — Тогда обязательно приходите завтра в половину седьмого. Будем вас ждать. Надеюсь, дорогу найдёте? — Да. И только сказав это, Хор подумал, что не очень хочет сегодня видеть людей. Чтоб его, этого золотого мальчика из семьи Мистералей, умеющего заговаривать зубы. Впрочем, на вечер должна прийти Раль, а значит, затея не так уж плоха. Зверь упрямства грустно вздохнул и свернулся большим колючим клубком. *** О том, что Алика Хусту переехала в столицу, Раль узнала из газет. Из бесконечной колонки объявлений, которые просматривала по привычке, ловя в них чужие истории. Словно две ступеньки одной лестницы: в начале лета Алика облюбовала двухэтажный дом с ветхими балконами и указала его адрес в объявлении об услугах учительницы музыки, а в последние дни лета пришло загадочное послание Кея. Удивительное дело. С этой маленькой кудрявой женщиной они не завели дружеских отношений, хотя Раль всегда нравилось, что в её квартире пахло чем-то пряно-ореховым, а лампы разбрасывали цветные блики из-под абажуров-витражей. С другими учениками они не пересекались: Алика Хусту всегда заканчивала занятия вовремя, закрывала крышку рояля и собиралась вместе с гостьей, чтобы посетить тех, с кем занималась на дому. В особняке Мистералей она не была никогда, потому что Рондера раздражало музицирование. Раль стояла возле того самого двухэтажного здания, указанного в объявлении: светлый кирпич, завешанный вьюном, тёмно-коричневое, будто в подпалинах, дерево балконов, закопчённые огрызки труб на покатой крыше и тусклые стёкла окон, кое-где расчерченные трещинами. Возле низеньких кустов, высаженных под стенами, прогуливалось несколько толстых голубей. Она не хотела заходить внутрь, поэтому стояла на углу дома, наблюдая за проходящими людьми. Тупоносые истрёпанные башмаки колотили по пыльной мостовой, скрипели нагруженные корзины, ловко перебрасываемые с руки на руку сутулыми женщинами. Немного сбоку взгляд цепляла широкая красная вывеска с жёлтыми буквами: «Бакалея». Под ней, на крыльце, женщины останавливались, чтобы перекинуться друг с другом парой слов. Раль смотрела на них, рассеянно думая, как протекает их жизнь день за днём, а деревянные балконы нужного дома безмолвно роняли на неё холодную тень. Алика Хусту так и осталась чужим человеком. Не волшебницей музыки, которую Раль ожидала увидеть, а хрупким существом, закованным в свои правила и где-то внутри безнадёжно испуганным. Потом она увидела идущего от перекрёстка человека в светло-сером пальто. Его лицо было знакомым. Чёткая линия скул, аккуратный прямой нос, крошечная ямка на подбородке, немного узкие, будто сошедшиеся в постоянном прищуре глаза и надломленная линия бровей. Раль не могла понять, где видела это лицо, но точно где-то видела, потому что помнила, как восхитилась этой красотой, будто бы вышедшей из мастерской художника. Он, наконец, подошёл и сдержанно улыбнулся. — Здравствуй. — Здравствуй, — она улыбнулась в ответ. Оба замолчали, вглядываясь в лица друг друга. — Знаешь, — сказала Раль, — у меня столько вопросов, и я даже не знаю, какой задать. Давай ты просто всё объяснишь? — Прогуляемся? — Кей предложил ей руку. — Ага, — протянула она, — ты решил задавать вопросы сам. Конечно. Первые минуты они шли молча. День был солнечный, хотя на краю неба виднелись облака, такие рыхлые, словно кто-то рассыпал по небу манную крупу. Улицу раскаляли не столько лучи, сколько шум ног, колёс и голосов — все бесцеремонные проявления людской жизни. Это был не самый густонаселённый квартал, но Кей, верно угадав её настроение, шагал на восток, подальше от ремесленных мастерских и лавок, и солнце равнодушно светило им в спины. — Хорошо, что ты не стала заходить внутрь, — наконец проговорил Кей. — Конечно, я выбрал время, чтобы в доме никого не было, но хорошо, что ты не стала заходить. — Ты не любишь Алику? — Мелочная душонка. Она хотела только комфортной жизни и ради этого обманывала меня. — Ей просто было страшно, — отозвалась Раль, словно это всё объясняло. — Может и так. Забудем, — голос Кея оставался сух. — Ненавижу все эти реверансы, сразу к делу: я хочу вернуть тебе дар. Раль обнаружила на губах совершенно глупую улыбку. — Дар? Мне? — Ну а кому ещё? — Он тоже чуть улыбнулся. — Я хочу доказать свою давнюю теорию на практике, и твой случай отлично подходит. — Кажется, я тебя помню. Где мы встречались? — Лампы с абажурами, похожими на витражи. Они были в доме Хусту, и ты вспомнила про них, когда мы сидели в маленьком кафе напротив хасского госпиталя. Благодаря этому я познакомился с твоей учительницей. — Ага. — Раль вдруг поняла, что Кей упорно не желает произносить имя Алики. — Я там болтала со всеми подряд. Лица помню, а имена — нет. — Это иллюзия, — вдруг сказал он. — Очень красиво. — Она не удивилась, лишь испытала сожаление, что такое лицо вылепила не природа. — Слушай… а как ты хочешь это сделать? — А как можно вернуть дар после стольких безуспешных попыток? Способом, который сейчас вне закона. Но когда-то я целые сутки боролся за сохранность общей картины от влияния меранской энергии, и мне позволительно использовать то, против чего я сражался. — О меранской магии рассказывают страшные вещи. — Раль поёжилась. Он усмехнулся. — На самом деле, она ещё хуже. Боишься? — Конечно. Но ты всё ещё можешь меня успокоить. — Нужно будет сделать совсем чуть-чуть. На минутку пробудить меранскую сторону твоего дара, раз обычная слишком крепко спит. — Сторону… что? — Раль отпрянула. — Ничего страшного, многие люди имеют в себе скрытый меранский потенциал. Он может дремать внутри тебя всю жизнь и никак не проявляться, ну а мы чуть его расшевелим и потом уложим обратно, если ты не захочешь познакомиться с ним поближе. — Почему ты думаешь, что я захочу познакомиться? — А разве не прекрасно ощущать себя хозяином над тем, чего раньше боялся? — Не знаю, не доводилось. — Раль смотрела на это красивое лицо и не знала, чего чувствует больше: радости или недоумения от его смелости. — Меранская энергия вне закона, и она сводит людей с ума. — Что нам закон? — Кей пренебрежительно пожал плечами. — Никто не знает, каков он станет через десять лет. Меранская магия — всего лишь инструмент, а все мерзости, о которых любят говорить, случаются с неумелыми людьми. Он потянул Раль в сторону, подальше от широкого балкона, нависшего над головой. С его края срывались подозрительно бурые капли. Она рассеянно проследила их путь до небольшой лужицы, в которую чуть не ступила туфлей. — Погоди. Когда ты говорил, что вернёшь мне дар, ты не предупредил, что он будет меранским. — Он и не будет. Так… — Кей нахмурился. — Наверное, расскажу с самого начала. Три года назад я столкнулся с серией потери даров. Люди либо занимались тренировкой резервов, либо сдавали магию, но теряли контроль — и энергия выливалась в огромном количестве. Это становилось ударом для тела, и оно прекращало выработку магии. — Так было и со мной, — пробормотала Раль. Маленький дракон-автоматон — о, как она любила этот вид тренировки резервов, когда ты буквально вдыхаешь жизнь в неподвижное существо. Жизни оказалось слишком много — в нём, слишком мало осталось — в ней. Механическая птица, зигзагами мечущаяся по комнате, тоненький звон разбитого стекла и неслышный шёпот-хрип: «Ну пожалуйста…» — Обычно автоматонов находили, магию возвращали, — ворвался в её воспоминания голос Кея. — В этот раз не удалось найти ни одного. Улетая, они устраивают беспорядки — а тут ничего. Я понял, что кто-то вовремя прихватывал автоматонов себе. Я беседовал с людьми, потерявшими так дар, и поэтому присел за твой столик. Хотел провести исследование, но руководство госпиталя, где вами всеми занимались, только посмеялось над моими намерениями, — он стиснул пальцы в кулак так, что костяшки побелели. — Я ничего не смог сделать. Но благодаря нашей встрече я познакомился с Аликой и её семьёй — очень интересные люди, ты их знала? — Нет, — отозвалась Раль удивлённо. — Она не говорила про семью, и я не видела никого из них в квартире. — Это была не её квартира. Семья Хусту жила в очень своеобразном доме, может, ты слышала, улица Десмерин, 39. — Канти говорила, когда призраки проходят через город, они останавливаются на ночлег на Десмерин, 39. Дом, который частично сгорел, да? — Половина комнат внутри обгоревшая. В другой половине они жили, две сестры и брат, Алика, Гиретте и Мэйда. Мэйда была ассистенткой у доктора Хасдента, первого, кто начал эксперименты с меранской магией, когда ещё почти никто не знал, что это такое. Она помогала мне разбираться, и мы поняли, что всё было подстроено. В автоматоны кто-то поместил меранский заряд, и он создавал поле, активирующее спрятанный в людях дар. Обычно ведь как? Мы все в зоне действия энергии Объединённого мира, поэтому используем её. А внутри есть какие-то крохи островного и меранского, которые спят, пока их хорошенько не пнёшь. Кто-то хотел вот так пнуть людей с меранским потенциалом. Чтобы затем его уничтожить. — Подожди, — Раль снова нахмурилась. Улица шла по диагонали, поэтому ей в правый глаз уже поблёскивало солнце сквозь неровные зубья домов. — Но зачем? — Этот человек знал о грядущем мятеже и хотел нейтрализовать тех, кто, имея сильный дар, мог бы примкнуть к меранам. Но в момент нашей встречи я даже не подозревал о подобном. Так что занялся другими вещами, а затем уехал из Грозового и только после войны заговорил об этом с Ортесом Эссентессером. Он сначала удивился, потом предположил, что это дело рук одного загадочного человека с Островов. — С Островов? — Именно. Они поддерживали заговор Атриса, а вступили в конфликт, только когда мераны перестали подчиняться. Перед войной Острова уже боялись потерять контроль, поэтому постарались ограничить могущество союзников, пока те не стали врагами. Что же касается того человека, то Ортес не знал даже его имени, только прозвище — Сказочник. И он тёмная лошадка в игре. — В игре? — Раль поймала это слово. — Меранский конфликт почти потушен, но тлеет, хотя скоро мы зальём последние угольки. Ты же понимаешь, что это серьёзные тайны? Она кивнула. — Я думаю, что дракон где-то спрятан, а твоя энергия всё ещё в нём, — продолжал Кей. — Такой большой объём личной магии позволит провести полноценную терапию резервов, то есть восполнять их постепенно, чтобы организм привыкал и начинал вырабатывать такие же объемы сам. Месяц-другой — и дар будет твоим. — Ага, — сказала она. — Понимаю. Когда-то Центр пытался продвинуть реформу, чтобы каждый маг имел крупный запас личной магии на случай резкого истощения дара. — Идея хорошая, но непрактичная. Резкое истощение происходит редко, а с постепенным так просто не справишься, — вздохнул Кей. — С ним лучше говорить даже не про истощение, а про отторжение дара. Раль сразу вспомнила про Хора, и ей не захотелось говорить об этом дальше. Они свернули в переулок, где мостовая была покрыта толстым слоем грязи, а из окон вместо занавесок уныло свешивались видавшие виды тряпки. Возле дверей примостилась, перегораживая почти весь переулок, разваленная телега, а над всем этим великолепием стоял слабый запах дёгтя. Они ускорили шаг. — Как ты хочешь найти дракона? — спросила Раль. — Так же, как раньше находили автоматонов: отследить по энергии владельца, в данном случае — меранской. Поэтому я подействую на тебя меранским полем и спровоцирую твой дремлющий дар на выделение хотя бы толики магии. — Это не опасно? — Нет. Все опасные вещи происходят с людьми, чьи резервы выплёскивают неуправляемую энергию, а твои уже истощены. Единственное, поиск дракона может занять время. Я не знаю, где его могли спрятать, скорее всего, придётся навестить Грозовой. — Я могу с этим помочь? — Только попробуй. Вся эта игра, — Кей выделил пойманное ею ранее слово, — отвратная штука. Острова то наводят хаос, то сами его исправляют, действуя в своих интересах. Мераны знают, что их все ненавидят, но сдаваться без боя не намерены. Никто из них не позаботится о нас. — О нас? — Раль улыбнулась. Он просто пожал плечами и улыбнулся в ответ. — Но ведь ты участвуешь в игре. Кей повернул голову к ясному небу, чуть подёрнутому облачной ватой. На фоне голубого неба иллюзорный профиль выглядел особенно изящно. — Мне можно. Со мной считаются на каждой стороне. В этой драке всех со всеми я выбираю не идеи, не меркантильный интерес государств, а то, что важно мне. — И это?.. — Независимость. Справедливость. Неограниченные возможности. Я использую меранскую магию как инструмент, не позволяя ей свести себя с ума. Я поражаю мятежников их же собственным оружием. Иногда это красиво, иногда — забавно, иногда — невыносимо тяжело. Но это мой выбор. — Понимаю. И ты молодец, раз справляешься с такими трудными вещами. Кей скривил губы. — Не надо этого слова — «молодец». Я привык слышать в нём не похвалу, а упрек. И намёк, что пора остановиться и подумать над своим поведением. Так повелось от моего дяди — если он говорил «молодец», то пора искать сделанные ошибки. — Оригинально, — оценила Раль. — Может, оно и полезно. — Я просто не хочу слышать это от тебя. — Хорошо, я постараюсь. А твой дядя — интересный человек, жаль, что вы перестали общаться. Кей аж приостановился, непонимающе глядя на неё: — Подожди, я не говорил, что мы перестали общаться. — Говорил. Просто это было два года назад, когда мы впервые разговаривали в кафе возле хасского госпиталя. Я думала, что ничего не запомню, но видишь — запомнила. — Возможно, тогда я говорил много неуместного, — пробормотал Кей. — И лучше бы тебе это забыть. Да, мой дядя — интересный человек, но не более. Знаешь… Он любил говорить, что каждый воздвигает себе бога и несёт жертвы ему на алтарь. Одну за другой: своё и чужое время, свои и чужие надежды, свои и чужие чувства, а иногда — и жизни. Но почти все боги в конце концов пожирают самого человека. Он говорил это свысока, подразумевая, что отличается от других людей, но врал и себе, и мне. Я не хочу говорить плохо о том, кто многое для меня сделал, просто он оказался таким же, как большинство. — Бога? — задумчиво повторила Раль. — Что ты под этим понимаешь? Он смерил её оценивающим взглядом, а затем неторопливо ответил: — Твой бог называется «семья». Раль покачала головой. — Он даёт куда больше, чем требует, поверь. — Ничего не могу сказать, — ровным тоном отозвался Кей. — Я знаю только один способ низвергнуть бога: встретиться с ним за чашкой чая. — Значит, я вас познакомлю, — заявила Раль. — У Эви всегда самый вкусный чай. А когда ты намерен делать эти штуки с меранской энергией? — Не торопись. Я должен добыть люминескарий, так называется мой главный инструмент, а их осталось лишь несколько штук в мире. Всё очень серьёзно. Раньше я покупал меранские вещи за огромную цену, но без риска для жизни. Сейчас за это можно схлопотать виселицу. — Но ты же знаешь, как это решить? Кей усмехнулся. — Ну конечно. Ты слышала о тех, кто ходит в тени? — Воры и убийцы со своими законами? Конечно, слышала. — И с ними работала, но, может, это не стоит говорить в первую встречу. — Говорят, теней поддерживает само государство, чтобы преступность была организованной. — Государство — самый организованный преступник, неудивительно. Так вот, я работал с тенями по меранским приборам несколько лет назад и был свидетелем одной аферы. Два прекрасных люминескария якобы исчезли, но вместо этого Ортес Эссентессер поделил их с торговцем, отвечавшим за перевозку, а господа упорядоченные преступники остались с носом. Разразилась война, этот малый не успел продать свою часть и уж точно не сможет сделать этого сейчас. — И ты с ним договоришься? — Я отправил ему послание через тень, чтобы встретиться и поговорить. Если получится, сегодня вечером мы всё решим. — Кей замолчал и нахмурился. — А если не получится, то придётся привлечь к делу тень. — Надеюсь, вы с ним договоритесь. Только что… если я действительно боюсь меранской энергии? Теперь Раль знала, что тогда, наедине с драконом, ей это не показалось. Странное чувство, волнами идущее по рукам. Холод. Середина весны ещё радовала пронизывающими ветрами, однако окно было плотно закрыто. Холод и страх. Что-то чужое. — Тогда это прекрасный повод навсегда расправиться со страхом. Ты же не хочешь бояться всю жизнь, верно? Раль не хотела. Она хотела, чтобы у неё просто не было причин бояться. — Ты говорил, я не одна потеряла так дар, но почему ты обратился именно ко мне? И до того наблюдал… Зачем? Кей внезапно рассмеялся. — Наверное, тебя так и тянет сказать это слово. Назойливое слово. И проще всего объясняющее моё поведение. — Любовь? Он передёрнул плечами. — Обычно так говорят, подразумевая бурный всплеск эмоций. Жалкое явление. Мой отец женился после месяца свиданий, а потом всю оставшуюся жизнь убеждал себя, что счастлив и по-прежнему любит мою мать, пока она тянула из него деньги и силы. Да ты сама такое видела. — Есть же разные примеры любви. — Рыцари с прекрасными дамами? Кто из этих благородных мужей готов хоть раз выстирать за ребёнком пеленки? Бури, красивые фразы, романтичные моменты — пустота. Есть союз двух людей, каждый из которых уверен друг в друге и которые день за днём строят по кирпичику свои отношения, принося друг другу пользу. Это та любовь, которую я готов ценить. Возможна ли она у нас с тобой? Конечно, если мы оба этого захотим. Почему я решил тебе помочь? Из всех людей, потерявших тогда дар, только для тебя мне было бы приятно это сделать. — Тогда каким словом ты это назовёшь? — Тишина. Ты единственная, кто не требовал каждым своим жестом от меня помощи. Хотя, казалось бы, у тебя вся жизнь полетела под откос, но ты не считала, что все вокруг обязаны это решать. — Ага, — немного озадаченно сказала Раль. — Я просто думала, что оно решится как-нибудь само, а все вокруг и так знают, если они мне должны помочь. Кей снова рассмеялся и потянул её в сторону, потому что сзади трезвонила худая велосипедистка с бледным лицом и тёмными губами. С её плеча свисала пухлая сумка, набитая, скорее всего, письмами. Она не захотела надеть форменное почтовое пальто, понадеявшись на солнце, и замёрзла, пока разрезала холодный воздух затенённых улиц передним колесом велосипеда. — Иногда я прямо чувствую: всё должно сложиться хорошо, — более смело продолжала Раль. Когда она рассказывала это Хору, он фыркал, морщил нос и говорил что-то об эмоциях и наборе бесконечных случайностей. Но откуда-то Раль знала, что Кей не будет над этим смеяться. — Когда я переходила из одной семьи в другую, я боялась, но была уверена, что мне помогут. И мне помогли, хотя я не просила. Сейчас то же самое. Я стараюсь со всем справляться сама, но этот мир не забывает обо мне, когда я бессильна перед чем-то. Он кивнул с необычайно серьёзным видом. — Я понимаю. Есть вещи, которые просто чувствуешь. Некоторое время они снова шли молча, не нуждаясь в словах. — Ещё тогда, во время первой нашей встречи, я хотел сказать, но не сказал. Меня удивило и даже восхитило твоё поведение во время обследования и лечения в госпитале Хаса. Ведь ты не просто получила разбаланс организма из-за потери дара, у тебя развилась опухоль в руке, никто не мог сказать, пойдут ли метастазы. Я смотрел на тебя, и у меня не укладывалось всё это в голове. Такие диагнозы уничтожают людей. А ты, зная, что наверняка потеряешь руку и неизвестно какого качества получишь протез, начала брать уроки музыки и после этого рассказывала про лампы с красивыми абажурами. Она смущённо повела плечом. — Отец не любил музыку, а тогда я наконец смогла его уговорить. — Я помню твои слова. «Всё равно же никто не знает, насколько опасна опухоль, может, всё обойдётся, а я наконец-то научусь играть на пианино». — А что не так? — Раль заулыбалась. — Ведь я оказалась права. Ну да, я плохо умею бояться, Хор это не раз говорил. Слишком хорошо отвлекаюсь. — Скажи, пожалуйста, — теперь его голос звучал гораздо тише; Кей повернулся к ней, глядя прямо в глаза, и даже сквозь иллюзию можно было прочитать что-то очень глубокое в его взгляде, — тогда ты чувствовала, что всё сложится хорошо и тебе помогут? Раль не выдержала и опустила взгляд на мостовую, по камням которой змеились грязные полоски и тонкие трещины. Ей вспомнились выщербленный кафель, резкие запахи, обжигающие ноздри, топот ног, лязг железных инструментов о длинные бобовидные лотки, и всюду — белое, белое, белое, выцветший и выгоревший, выжженный до отсутствия цветов мир. Она правда плохо умела бояться. Не умела, как Хор, анализировать бесконечное количество вариантов. Но она, как губка, впитывала запах и вкус тревоги с каждого квадратного сантиметра госпиталя. Всё это оседало глубоко внутри и иногда поднимало голову. Например, сейчас. — Нет, — сказала Раль. — Тогда я этого не чувствовала. Кей бережно взял её за руку. Она с благодарностью вцепилась в его пальцы. — Этого не повторится. Обещаю, — тихо сказал едва знакомый человек с иллюзией на лице, и почему-то Раль ему верила. *** — Пусть меня съест какая-нибудь тварь, если вы умеете ориентироваться в этом городе, — раздался позади жизнерадостный голос Эвальда. Наследник Мистералей стоял на углу улицы, в странной манере наклонив голову вперёд и исподлобья глядя на Хора. На лице была обычная приветливость, но он не улыбался даже краем губ. — Я умею ориентироваться лишь в некоторых частях этого города, — с достоинством ответил Хор. Он думал, что быстро разберётся, но номера зданий здесь отплясывали нечто неприличное. Они зашагали к зданию, вокруг которого Хору уже довелось пройтись. Запачканный, едва различаемый номер располагался невысоко, но рядом с ним рос потрёпанный куст, который и закрывал обзор. Они поднялись на второй этаж, и Эвальд толкнул приоткрытую дверь с цифрой «17», а затем вежливо пропустил гостя вперёд. Коридор из узкой прихожей, где на вешалке Хор заметил три плаща, вёл в просторную гостиную. Бледно-жёлтые обои, несколько пейзажей в золочёных рамах на стенах, цветастый ковёр под ногами. Возле стены располагался длинный диван, а на нём восседали рыжеволосая девушка и кудрявый паренёк, чьё лицо не раз мелькало в газетах. Честно говоря, Хор не ожидал увидеть здесь Эссентессера, пусть и преемника. Центральное место в комнате занимал стол, накрытый для чаепития, и несколько пустых стульев вокруг. Вся мебель была одним гарнитуром, из янтарно-золотистой древесины, с резьбой. Хор оценил возраст и цену всего этого и вспомнил, что находится в квартире финансиста Мистераля. В углу красовался рояль, тоже явно дорогой. — Позвольте вам представить Мальса Хора, — зазвучал звонкий голос организатора вечера. — Ну а Адилунд обещала прийти попозже. — Рада встрече, — улыбнулась девушка со светло-рыжими волосами и дружелюбием в глазах, более искренним, чем у брата. За прошедшие три года Илана Мистераль, как было принято выражаться, расцвела, но не повзрослела. Чуть прищуренный левый глаз выдавал в ней хитрость, свойственную и названому брату. Илана была одета в цветочного вида платье с рукавами чуть длиннее локтей и туго завязанным шёлковым поясом. — Наконец-то мы можем пообщаться на более близкой дистанции, — преемник регента ухмыльнулся. Он оказался таким же буйным кудрявым мальчишкой, каким Хор его и представлял. — Наслышан о вас, Мальс. — Лучше просто Хор, — учтиво кивнул тот, вызвав очередные удивлённые взгляды. — Я не нашел большего количества кавалеров, достойных твоего общества, — молодой Мистераль стремительно проскользнул мимо гостя и в два шага очутился возле сестры. — Однако надеюсь, что отсутствие поклонников скрасит музыка. Не так ли, Хор? — Безусловно, — тот учтиво наклонил голову. Прошествовал к стоящему в углу инструменту, присел на невысокий табурет и открыл крышку рояля, отмечая золотые с завитушками буквы на ней: «Сermean». Одна из лучших фирм. Эвальд разбирался в инструментах. — Что будет угодно услышать? — Хор непринуждённо вытянул ноги вперёд и скрестил их в щиколотках, опустив пятки на педальную коробку. Пользоваться педалями во время игры он не любил и думал, что сегодня обойдётся без этого. — Программу вечера составляю я, прошу прощения, — встрял Эвальд. В той же стремительной манере он шагнул к стулу и поднял с него десяток листов с нотами. — Сначала простенькое, а потом пойдут сложные вещи. Твоё любимое, Илли, давай? — Та радостно закивала. Хор пробежался глазами по нотам, взял несколько аккордов — песня действительно была незамысловатая. Прошёлся по вступлению и куплетам, на припеве застрял, но затем одолел и его. Потренировался на проигрыше, затем окинул взглядом присутствующих. Илана что-то шептала на ухо преемнику регента, и тот улыбался. Эвальд, разливавший по чашкам чай, поймал его взгляд: — Начали? Хор кивнул и заиграл вступление. — Ах, судьба-проказница, ах, судьба-шалунья, — вступили вместе мягкий баритон, негромкий тенор и звонкое сопрано. Какое-то неприятное ощущение вдруг вгрызлось в виски. Пальцы сбились с нужных клавиш, музыка зазвучала фальшиво, и он поднял обе руки вверх. — Хватит! — неожиданно для себя выпалил Хор. Несколько пар глаз изумлённо уставились на него. — В чём дело? — Хозяин вечера выглядел обескураженно, но всё так же галантно. — У вас не складывается с аккомпанементом? Я могу дать ещё время разобраться… — Нет, — уже более спокойно заявил гость. — Мы не будем исполнять эту песню. Я хочу услышать что-то достойное. Он лукавил — и сам отлично это ощущал. Дело было не в какой-то призрачной достойности, а в том, что Мальс Хор на дух не переносил эту конкретную песню, причём даже не зная почему. И ведь аккомпанемент действительно был красив, но стоило Эвальду запеть — и всё, будто бы затошнило. Это ощущение до сих пор плескалось где-то под рёбрами, заставляя его говорить непривычно громко и возбуждённо. Хор не помнил эту песню, не мог сказать, где впервые её услышал, но какая-то его часть была уверена, что стоит прозвучать ещё двум тактам — и случится что-то непоправимое. — А что для вас достойное? — поинтересовалась Илана. — А я откуда знаю, — хмыкнул Хор. — Это ощущение, пока что без чётких критериев. — Я надеюсь, не дойдёт до военных маршей? А то тут недавно адмирал Иушнице заявлял, что для нравственного воспитания молодёжи только они и подходят. Хор скривился. — Вы плохого обо мне мнения, если думаете, что такой человек может быть для меня авторитетом. Его можно уважать разве что за силу воли — или жестокость, кому как — и за превосходные тактические решения на поле боя. Ему повезло, что в стране случилась гражданская война, но даже с этим милейший Иушнице пошёл слишком далеко и испортил всё хорошее, что сделал для страны. — Так вы считаете, что его борьба с остатками меранов — это просто бессмысленная жестокость? — снова вступил Мерви Эссентессер. — Разве не правильно избавляться от остатков заразы, чтобы в будущем не иметь проблем? Да и просто для того, чтобы все понесли заслуженное наказание. — Тогда пусть заслуженное наказание понесут и все его подчинённые, которые позволяли себе то же, что и мераны. Ах, про это мы не любим говорить? Ах, это роняет престиж армии? Ну тогда будем ронять престиж армии по-другому. Заранее предупреждаю, я не хочу спорить о том, насколько справедливы действия военной полиции, у нас для этого явно недостаточно данных. — Но что именно вас возмущает в этом? — Эвальд прищурился и отложил в сторону ноты, явно настроенный на дискуссию. — Вы считаете, что ради спокойствия народа пособников меранов надо было оставить в покое? — Мэйл Иушнице совершенно не понимает, что надо дать народу для спокойствия, — отрезал Хор. — Сомневаюсь, что люди поддерживали бы меранов исключительно из-за того, что сошли с ума под действием их магии или преисполнились черноты души. Бред. Воевать надо не с тенями, а с умами и идеями. — Но идея меранов именно в магии, разве нет? — Господин Мистераль, не притворяйтесь глупее, чем вы есть. Есть магия и магия. Сколько в Грозовом людей, способных к меранским фокусам? А сколько простых людей гарцевало с их флагами? Наши идеологи любят твердить, что Атрис подобен завоевателю с Островов и что его правление было столь же мерзким, но сколько вы видели пущенных под откос поездов и разгромленных крестьянами складов с оружием? — После Шандарисса народ устал от войны, — заметил Мерви Эссентессер. — Безусловно, Шандарисский конфликт больше всего прошёлся по Грозовому, но, может, именно поэтому люди устали страдать от войн, которые ведутся в чужих интересах? Объединённый мир — это абстракция, воздвигнутая на месте враждующих стран и поддерживающаяся единой системой магии. И именно под знаменем единой магии государство делает всё то, за что обычно ненавидят государство. Вы понимаете, что сама эта система вынудила меранскую энергию выйти на свет? Её ждали и хотели. Свою абстракцию, которая сокрушила бы официальную. — Вы хотите сказать, что многие люди до сих пор хотели бы поддерживать меранов? — Я не был в Грозовом и лишь предполагаю. Можно ненавидеть тех, кто развязал войну, или тех, кто разбомбил твой город, тех, кто уничтожал инакомыслящих тогда, или тех, кто уничтожает сейчас. Все имеют право на ненависть. Да, без сильного государства не выжить, да, без централизации не будет силы, но государство должно иметь достаточно мозгов, чтобы предотвратить гражданскую войну, борясь с её причинами, а не с поводом. — И что по-вашему должно было сделать правительство, чтобы конфликта не случилось? — Рассуждать всегда легче, чем действовать. По правде, я знаю только один способ разрушить идею: позволить ей победить. Поэтому лучше создавать условия, в которых людям не захочется цепляться за неправильные идеи. И заниматься проблемами региона, пока он не мечтает отделиться. Дальше начинаются частности: какие именно проблемы, что мешало разобраться с ними до того, что можно сделать теперь и как закрепить изменения, а не создать иллюзию деятельности. Но общий принцип такой. Да, уничтожение недовольных — всё ещё действенный метод, он даёт передышку, пока все остальные боятся, но эту передышку необходимо использовать, а не просто закручивать гайки. Знаете, это не самая интересная тема для развлекательного вечера, поэтому предлагаю закончить её обсуждение. Вы говорили, что Раль тоже придёт? — Адилунд говорила, что опоздает на полчаса, — сообщил Эвальд. — Вы задержались на двадцать минут, говорили мы вроде бы недолго… Хор вытащил из кармана серебряные часы, щёлкнул крышкой. — Семь девятнадцать. Полчаса давно прошли, но, возможно, у неё есть весомый повод задержаться. — Например, встреча с таинственным незнакомцем, с которой Раль может не вернуться. Она говорила про учительницу музыки, это хорошо, значит, есть свидетель — а может, сообщница. — Какие у вас интересные часы, — вдруг подал голос Мерви Эссентессер. — Откуда взяли? — Просто купил, — отмахнулся Хор, пряча их в карман. Эвальд открыл рот, но вместо него мелодичной трелью запел звонок, и хозяин квартиры своей летящей походкой умчался открывать дверь. Спустя несколько минут негромкой возни и голосов в гостиную зашла Раль, а следом за ней — молодой человек, которого Хор видел впервые. Было видно, что он напряжён, хоть и пытается показаться спокойным и уверенным. На лице застыла аккуратная вежливая улыбка, взгляд стремительно перепрыгивал с одного человека на другого — быстрый, цепкий, оценивающий. Гость был красив, даже слишком, что выглядело немного неестественно. — Познакомьтесь, — Раль улыбнулась, и Хор почти угадал, что она скажет дальше. — Это мой друг, и его зовут Кей. Оказывается, мы встречались ещё в Грозовом, когда я только потеряла дар, и его тогда заинтересовал мой случай. А теперь он хочет вернуть мне магию. — Подожди. — Хор нахмурился. — Вот так просто взять и вернуть? — Опять какой-то экспериментальный метод? — прозвучал со стороны вешалки непривычно напряжённый голос Эвальда. Кажется, это взволновало его ещё больше. — Это безопасный метод, — Кей наконец заговорил; голос у него был негромкий и мягкий. — Самый безопасный из существующих. Увы, больше ничего не скажу, но позже мы обязательно эту тему обсудим. — Ну что ж, хорошо. — Эвальд, вернувшийся в гостиную, выглядел преувеличенно бодро. — Проходите, располагайтесь, — и развернулся к Хору. — Но, Мальс, хоть нас прервали, не думайте, что я от вас отстану. Не верю, что вы могли просто так купить часы от Арценни. — Вы успели даже фирму разглядеть? Забавно. Можете продолжить логическую цепочку и вспомнить, что Арктер Хорана очень любил беречь деньги и растил детей в экономии. Можете также вспомнить, что Арктеру Хорана вряд ли хотелось делать приятное своему старшему сыну, а в Центре Одарённых слишком скудное пособие. — Это подарок? — А вам хотелось бы, чтобы они были крадеными? — усмехнулся Хор, подчёркивая некоторую нелепость вопроса. — А вы не боитесь, что их однажды украдут? — фыркнул в ответ Эвальд. — Если я буду бояться всего, можно на улицу не выходить. Они вовсе не бесценны, а подарил их мне один из моих учителей. — Замять тему не удалось, а потому Хор снова вытащил часы и положил на стол, демонстративно распахивая крышку. — А мне ты говорил, что купил их, — подала голос Раль, уже устроившись на диване рядом с сестрой. — Я и твоему брату это сказал, просто тебя не было. Часы мне подарил Карбер Ричардель. И ему понравилась бы ваша дотошность, Эвальд, во всяком случае, моя нравилась. — Минуточку, — дотошный наследник Мистералей взмахнул рукой. — Так он же был даже не учителем вашим, а названым отцом, пока вы жили среди Ричарделей, нет? — Формально — да. Но мы не употребляли это слово, потому что понятие отца себя дискредитировало в моих глазах. Наставник — куда корректнее и ближе к истине, — заканчивая фразу, Хор заметил на лице Кея странное выражение. — И после того, как ты вернулся к Хорана, вы уже не общались? — поинтересовался Мерви. — Карбер продолжал со мной заниматься, но лишь для того, чтобы вернуть меня обратно. Он был влюблён в армию и не понимал, как можно от неё отказаться. В отличие от других, Карбер серьёзно отнёсся к моему выбору и решил, что его можно исправить только одним способом: глубже погрузить меня в военный мир, чтобы я осознал, чего лишаюсь. — Судя по тому, что мы с вами сейчас разговариваем, ему это не удалось. — В то время это не удалось бы никому, но зато на первых порах среди Хорана мне было не так скучно. — И как быстро он разочаровался в попытках вас переубедить? — Это я в нём разочаровался, — скучным тоном объявил Хор. — Такой упрямец ещё нескоро отказался бы от своего намерения. Но мы крупно повздорили по поводу места женщины в армии и в семье. Это была некрасивая ссора. Я не видел смысла дальше общаться с человеком, с которым мы принципиально расходимся во взглядах. — И вы больше не виделись? — Может, ещё увидимся. — Он умер в начале лета. Хор моргнул, ощущая внезапную злость на то, каким беззаботным тоном Эвальд это сказал. — Я не знал. Злость исчезла так же быстро, как появилась, оставив зыбкую пустоту, сквозь которую рвался образ перекошенного смертной судорогой лица Карбера. Пустота меланхолично чавкнула и проглотила образ не прожёвывая, вместе с костями. — Вы даже не видели некролога в газете? — удивилась Илана, забыв, что из всех присутствующих только она жила в Хасе летом. — Об этом писали в Грозовом, а здесь — разве что в мелких газетёнках, — возразил Эвальд. — Я не читаю мелкие газетёнки, — произнёс Хор уже равнодушно. — Не считая периода войны, когда приходилось выуживать информацию по крупицам. Помнится, когда Ледерера назначили начальником штаба третьей армии, все развопились, что вместе с ним перешла его артиллерия, что в корне меняло бы положение дел, и я еле смог выяснить правду. — Помилуйте, но ведь спустя неделю-другую подробности всё равно выясняются, — хмыкнул Мерви. — Слишком долго, а я хотел понять, пойдёт ли главнокомандующий на риск. Спустя неделю, говорите? Если бы их прижали под Мортлендом, они до последнего скрывали бы правду, чтобы не портить боевой дух. Я в подобных вопросах нетерпелив. — Зато как здорово, когда от такого нетерпеливого человека быстрее всех узнаёшь положение на фронте, — улыбнулась Раль. — Я запомнила столько имён генералов, сколько не узнала за все годы в Грозовом. И это он мне половину не рассказывал, щадя мою не приспособленную к войне голову. — Что за клевета в адрес головы? — Хор поморщился. — Тебе просто это было не нужно, а я хотел иметь полное представление о ведении боевых действий. — Я тоже хотел иметь представление, и я, между прочим, находился на воюющем материке, но в такие подробности не вникал. Вы не до конца убили в себе военного, верно? — Снова это невинно-лисье выражение, ему надо было быть огненно-рыжим, как настоящий Мистераль. — Я не собирался никого убивать, просто сделал выбор. Все мои задатки остались при мне, и я могу их использовать, если нуждаюсь в этом. — Хор задумчиво потянулся левой рукой к клавишам, и завершением его мысли прозвучал минорный аккорд. Он помолчал, пока не затихла последняя нота, затем выпрямился и саданул пальцами по тем же клавишам, повторяя аккорд. — А вот Карбер Ричардель сказал мне, что я убиваю себя, меняя фамилию. Но в итоге умер только он, забавно, не правда ли? Пустота оскалилась и проглотила его уверенность в своей правоте. — У вас поразительная способность делать выбор раз и навсегда, — вдруг заговорил Кей. — Разойтись с человеком из-за разных мнений по одному вопросу. В двенадцать лет чётко определить будущую профессию. А в шесть решить, что само понятие отца себя дискредитировало, крайне забавно. — Ну да, — Хор криво улыбнулся. — Это действительно забавная история. Тогда мы с отцом друг другу совершенно не понравились, что увидел Карбер и решил забрать меня к Ричарделям. — Совершенно не понравились? — повторил Кей. — Звучит так, будто вы познакомились с отцом, только когда вам было шесть. — Так и есть. До того мы едва виделись. Понимаете ли, господин Арктер Хорана трудился день и ночь ради благополучия семьи. Так говорила моя мать и грустила, когда он не приходил. Ну а что я? Мне было — нет, уже не шесть, а семь. Настоящий рыцарь. В один из вечеров я прокрался в гостиную, где отец сидел с друзьями, предварительно отправив мать в её комнаты, мол, у них важные деловые вопросы. Я слушал, как они обсуждают последние новости и чей-то загородный дом, а потом вылез и в лоб спросил у отца, почему он так мало времени проводит с мамой и заставляет её страдать. Ой, что тут началось… — Мне кажется, что со стороны это выглядит очень мило, — заметила Раль. — Это выглядит очень наивно и так, будто отец в самом деле портит матери жизнь. — Кей был серьёзен. — Не все люди способны такое перенести в присутствии других. — Вы правы. Арктер Хорана всем говорил, что у него прекрасная семья. А моя мать — что у неё замечательный муж. Я привык воспринимать отца ангелом во плоти, но вышел к нему в гостиную и увидел совершенно другого человека. Мне он не понравился. А мои заявления… как бы выразиться… Оставили неприятный осадок. Отец и не думал, что матери что-то от него нужно, а она перепугалась и принялась делать вид, что я всё выдумал. В процессе они поссорились. Потом ещё неделю ходили и смотрели на меня косо. Клянусь, когда Карбер Ричардель забрал меня из этого балагана, я испытал огромное облегчение. — Чтобы вернуться в этот же балаган спустя несколько лет, хотя никто вас из Ричарделей не выгонял? — снова вступил неугомонный Эвальд. Кажется, господин Рондер давным-давно попросил его, если Хор попадётся на глаза, разгадать эту загадку, которая волновала его лучшего друга. — Или есть что-то, чего мы не знаем? — Конечно же, есть. Но вы же не ждёте, что я вам это расскажу? — Ждать бесполезно, я проверяла, — улыбнулась Раль. — Давайте всё-таки споём. — Отлично, — Эвальд подмигнул сёстрам. — Помните «Дом цвета неба»? — Те закивали. — Мальс, эту песню вы сочтёте достойной? — поинтересовался он, протягивая ноты. — Один момент. — Хор с хрустом выгнул пальцы. — Я тут вспомню, как играть на рояле, и мы начнём. — Он взял несколько аккордов, соскочил с тональности, упрямо тряхнул головой, попробовал заново. «Дом цвета неба» любили в Грозовом мире — конечно, он это играл, так давно и в таких условиях, что об этом не хотелось вспоминать. Однако, сейчас был не его праздник. — Я готов. Песня была сложная и не очень красивая, ну или он просто не любил все эти мажорные подпрыгивания. Однако Илана улыбалась, глаза Раль светились, а лицо Эвальда выражало ту сосредоточенность, которая является истинным признаком наслаждения от непростого процесса. На втором куплете Хор настолько заразился их настроением, что сам захотел подпеть, но удержался и, сымпровизировав пару высоких нот, изящно перескочил на проигрыш между куплетами. И хотя в этом месте певцы обычно молчали, он услышал, как Раль поёт: это была совершенно чудесная импровизация без слов, этакая интермедия, и она звучала лучше всей песни. Хор даже на мгновение повернул голову, чтобы взглянуть на Раль. Она улыбалась, как ребёнок, которому удалось удивить всех взрослых, и пританцовывала в такт. Её брат с сестрой вступили на последнем куплете, и снова голос Иланы звучал гораздо звонче, однако они все чувствовали, что то соло было центром песни. Не успел отзвучать последний аккорд, как Эвальд уже бросился к Раль с удивлённым вопросом: — Когда ты это выучила? — Я не учила, — она смущённо улыбалась. — Просто слышала несколько раз, и оно как-то само получилось. Илана восторженно захлопала в ладоши. Хор одним движением развернулся от рояля к ним и кивнул с улыбкой: — Было прекрасно. Если вы это выучите а капелла, оно зазвучит ещё лучше. — Вы просто пытаетесь сбежать от аккомпанемента, — не преминул подколоть его Эвальд. — Там только раз был сыгран припев без ошибок. — Есть вещи, которые не учатся, а просто поются. — Раль откинулась в кресле, всё больше напоминая счастливого котёнка. — А о том, что с ними делать, мы подумаем потом. Я не хочу ничего планировать и намечать. Этот вечер слишком прекрасен, чтобы покидать его ради мыслей о будущем. Поняли, великие стратеги? Просто наслаждайтесь. Эвальд рассмеялся и плюхнулся на диван рядом с ней. — Такие приказы я готов выполнять вечно. Ади, можешь ты стать моим начальником? — Могу. Если мы будем жить в доме цвета неба, там, за чёрными горами и цветущим морем, —пропела она последнюю строку. — Я хочу вернуться в Хас, и я скоро там буду. Хор увидел, как на мгновение напряглось лицо Эвальда: это была буквально гримаса, которую Раль в своём счастливом прищуре не заметила. — Значит, будешь, — откликнулась Илана. — И всё же, каким способом? — Эвальду почти удалось скрыть напряжение в голосе. — Какая разница. — Раль смотрела в потолок так, словно над ней простиралось бесконечное синее небо Грозового мира. — Есть вещи, которые просто знаешь. Когда я должна была переходить, я знала, что всё будет не так плохо, и ты прислал письмо. Я до сих пор его таскаю с собой, ты знаешь? Один раз я потеряла сумку и три часа потратила на то, чтобы сделать его копию и искусственно состарить, чтобы не отличалось от настоящего. Но сумка нашлась. А теперь я знаю, что я вернусь, и пусть весь мир попробует со мной поспорить. — Ну что ж, ты умеешь находить людей, исполняющих твои мечты, — отозвался Эвальд. — Мы раньше нигде не виделись? — поинтересовался он у Кея. — А, точно, если и виделись, то я вас не узнаю. Я правильно догадываюсь, что ваше прекрасное лицо — иллюзия? Тот кивнул, заставив Мерви восхищённо присвистнуть: — Послушайте, я молчу о качестве использования магии, аплодирую вам просто как художнику. Получилось очень красиво. — Ничего себе! — воскликнула Илана. — Я не думала, что её можно накладывать так незаметно. — Всё потому, что у тебя брат как начнёт чем-нибудь заниматься, так и бросит, не доведя до мастерства, а у кого ты ещё видела попытки сделать иллюзии? — фыркнул Эвальд с безмятежной улыбкой. — Чрезвычайно интересное мастерство, — подал наконец голос Хор. — Мне доводилось встречать людей, которые изменяли иллюзией конкретные черты, чтобы не запоминаться, но у вас лицо создано целиком. Полагаю, это потребовало большого количества тренировок и задействует много энергии даже сейчас. Вам настолько нужно скрывать себя или настолько не нравится ваша внешность? — В своё время вы яростно отстаивали право формировать свою личность. — Кей говорил негромко и неторопливо. — В какой-то мере я делаю то же самое. — Не помню, чтобы я отстаивал право формировать красивое лицо. — Дело не в красоте, а в ощущении себя совершенно иным человеком. Не тем, кого из тебя лепило общество на протяжении многих лет. — Но этот вылепленный образ вам тоже пригождается? — Нередко. — Ну что ж, — Хор пожал плечами с явно показной улыбкой, — остаётся надеяться, что когда-нибудь вас станет меньше, чем двое, потому что разрастаться на отдельных людей не слишком полезно для целостного гармоничного развития личности. — Вы говорите так, будто каждый человек не играет одновременно несколько ролей в нашем сумасшедшем обществе, — хмыкнул Эвальд. — А кто-то гораздо больше, вы когда-нибудь пробовали почитать высказывания маршала Байониса об одних и тех же вещах в разное время? То-то же. — Давайте петь, — встряла Илана. — А то мы опять пойдём обсуждать высокопоставленных военных и как они должны себя вести. Я ждала песен, Эви, — и она состроила капризное лицо. — Виноват, — тот откуда-то из воздуха выхватил свой ворох нот. — С меня новая порция прекрасного, но на этот раз с аккомпанементом попроще. Надеюсь, эта вещь входит в разряд достойных? Хор на всякий случай пробежался глазами по тексту и зацепился за последний куплет: — «И вдвоём шагнём на новый ленты времени виток»? Очаровательно, но мимо. Лента не имеет витков, даже в видении мага времени она прямая и может лишь масштабироваться для путешествий в более далёкие периоды. Представление о витках — это всего лишь красивая метафора, которая нравится нашим мыслителям с их идеей вечного повторения прошлого. Но не имеет ничего общего с реальностью. — Вы так хорошо знаете временную теорию? — удивился Мерви. — Знаю? — Хор с тихим смешком прикрыл на мгновение глаза. — Больше, чем знаю. Сомневаюсь, что многие Зорренды прочитали по ней столько книг, сколько прочитал я. Глаза Эвальда загорелись. — А что тогда вы можете сказать про возможность изменить будущее, о котором известно благодаря временному дару? Я читал, что магическая теория не может найти однозначный ответ... — Почему вас интересует именно это? — голос Хора прозвучал слишком резко, но, если честно, ему хотелось сказать иначе: «Господин Мистераль, вы издеваетесь?» — Допустим, я придерживаюсь версии, согласно которой будущее эфемерно и временник работает в возможной ветке событий, поэтому изменить её в теории можно. Но получится ли — вопрос хороший. Много фактов подтверждают эту точку зрения, есть и противоположная. — Скажите-ка, — Кей вдруг улыбнулся уголками губ, — а вы сами перерыли всю временную теорию не из-за этого ли вопроса? И не из-за него ли вы вдруг так категорично определили своё будущее в возрасте двенадцати лет? На некоторое время воцарилось молчание, и по глазам всех собравшихся Хор понял: мысль пришлась им по вкусу. Опровергать её было бы трудоёмко и, пожалуй, бессмысленно. — Да, — наконец ответил он. — Есть такая возможность у магов времени. Полноценно присутствовать в будущем могут лишь они сами, но опытный временник в состоянии погрузить другого человека в события ленты, чтобы тот ощущал себя там, физически отсутствуя. Это произошло со мной. К сожалению, я встретился там с самим собой, а если такое происходит, то по законам ленты человек из обоих времён забывает, что происходило. Я не помню, что именно мне показали. Определённо, что-то нехорошее. Я смог что-то понять лишь благодаря кошмарам: в моих снах неизменно кого-то убивали, и там я был военным. Не знаю, кто этот временник, чью смерть и зачем он показал, но мне это всё не понравилось. И я попробовал изменить будущее. — Ничего себе, — пробормотала Раль. — Какой ужас. И ты ничего никому не рассказал, и все считали тебя просто упрямцем, захотевшим показать свою значимость... Ужас! — Я до сих пор тебя считала просто упрямцем, — тихо сказала Илана. — Прости. — Зачем извиняться, я сам это выбрал. Так было лучше, чем если бы весь высший свет обсасывал мою историю. Не говоря уже о том, что вся история основывалась на моих снах. Прекрасная аргументация. — Но как вы поймёте, случилось это будущее или нет, если даже не знаете, кого хотели спасти? — Эвальд, разумеется, извиняться не собирался. Он ведь знал, что Мальс Хорана и был упрямцем, утверждающим собственную значимость. — Из снов я помню некоторые детали, которые ориентируют меня во времени, месте и некоторых других обстоятельствах. Раз я встретился со взрослым собой, вполне возможно, я и в нынешней версии будущего окажусь вблизи. Если же нет, можно будет просто оставить это всё на откуп времени и жить дальше. — Только не говорите, что эти детали привязывают происходящее к нынешнему году, — несколько напряжённо произнёс Эвальд. Хор только улыбнулся в ответ. И вздрогнул, услышав всё такой же негромкий голос Кея: — Тогда, быть может, вам интересно узнать о меранском кольце памяти? Одна прекрасная дама очень хотела его вам передать. Дама, пришедшая из будущего. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Значит, о кольце, — повторил Хор, осознавая, что его рука вытянула из кармана серебряные часы и то открывает, то закрывает их. Перехватил взгляд Иланы — кажется, она увидела в судорожных движениях какую-то смешную задумку. Часы — время. Глупо. Время не тикает, оно просто приходит и берёт своё. — Конечно, интересно. И где же сейчас дама и кольцо? — В особняке Мистералей, конечно же, ведь леди Юнари оказалась однофамилицей большинства здесь присутствующих. Милейший Эви не сказал вам об этом? — Я собирался сказать после нашего вечера, — холодно отозвался тот. — Всё же мы не собирались здесь обсуждать дела. — Я хочу встретиться с ней сегодня же. — Тогда можно это сделать прямо сейчас, — вдруг поддержала его Раль. — А то как бы не получилось, что мы вернёмся в общежитие слишком поздно, придётся скандалить. — Зачем торопиться? — Эвальд пожал плечами. — Я мог бы предложить ночёвку здесь или в фамильном особняке, хоть он и похож на тюрьму. — Я предпочитаю спать только в одном месте, — качнул головой Хор. — А одному возвращаться в общежитие будет слишком скучно, — подхватила Раль. — Ты извини, Эви, что этот вечер вышел не такой, как ты хотел. Но скоро я вернусь к вам. А значит, у нас есть очень много времени. На этот раз Эвальду Мистералю удалось вполне убедительно изобразить радость. И Хор в очередной раз задался вопросом: да почему он так боится возвращения дара сестры? *** Смеркалось. Они подходили к воротам особняка Мистералей, когда Хора привлекло странное зрелище: три небольших огонька за оградой то взмывали вверх, то плавно опускались вниз, выводя одним им понятный танец. Раль замедлила шаг, тоже наблюдая за этим. Огоньки приближались и уже через минуту дали себе естественное, но всё равно странное объяснение. К ограде вышла девушка в белом платье и с длинными распущенными светлыми волосами. В руках она держала подсвечник с горящими свечами, которыми и выписывала в воздухе загадочные фигуры, как-то умудряясь не поджечь деревья или свою прическу. — Ой, — сказала девушка, глядя на Хора, — это ты? — Подозреваю, да, — хмыкнул тот. Они подошли совсем близко, и Юнари воспользовалась этим, чтобы сквозь ограду сунуть мешающий подсвечник Раль в руки. Та рассеянно приняла его. — Вот, это тебе, — маленькая ладонь требовательно сунулась под нос Хору. Юнари смотрела на него, прижавшись лицом к прутьям решётки. Он протянул руку в ответ, и в неё легло маленькое эмалевое кольцо. — Спасибо, — пробормотал Хор, машинально сжимая ладонь. — Пожалуйста, — просто ответила она и выхватила у Раль свой подсвечник. В отблесках свечных огоньков были видны красные полосы от прутьев на бледном лице. Юнари смотрела на него и непонимающе хмурилась. — Что-то не так? — поинтересовался Хор, откладывая в сторону десятки мыслей, атаковавших его при виде кольца. Она замялась, а потом наконец дёрнулась, будто осознав. И опять наморщила лоб. — А где твоя форма? — выпалила гостья из будущего. — Ты же такой красивый в военной форме, почему ты без неё?