Канон Грозового мира

— Чтобы иметь положение в обществе, нужен особенный дар — как интересно, — сказала она. — А что такое магия? Эвальд Мистераль глубоко вздохнул. Он давно не общался с маленькими детьми, особенно в обличии взрослых девушек, которые смотрят на тебя большими голубыми глазами и вертят на пальце локон. А ведь всего-то надо было объяснить, почему Юнари желательно поскорее выйти замуж. До того они обсудили кучу незначительных вещей от паутины в углу до географии Облачного края, было много смеха и глупых, но искренних шуток, и ему даже понравился этот непосредственный ребёнок, но потом пришлось говорить о серьёзных вещах. — Это энергия, ну знаешь, как энергия молнии, бьющей в землю во время грозы. Только управляемая. Мы можем её использовать или накапливать, а сколько накопишь — зависит от величины резерва. Если резерва нет, всё, дар истощился, и ты ничего не можешь. — То есть внутри вас маленькая гроза, но она может стать слишком маленькой? Юнари Мистераль смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она сидела на своём любимом подоконнике, закинув ногу на ногу и прислонив голову к запылённому стеклу. У неё был немного низкий голос, а слова летели чуть ли не быстрее, чем у самого Эвальда. — Скорее наше тело становится слабым и не может удержать даже самую маленькую грозу, — фыркнул он. — Это лишь образ, реверанс Грозовому миру, откуда я родом, не воспринимай его буквально, — и на мгновение замолчал, думая, поняла ли Юнари слово «реверанс». Как ни странно — поняла. — Вот смотри, у нас, кроме Грозового, есть ещё Облачный, Серебряный и Крылатый. Все четыре региона — один Объединённый мир. Энергия тоже бывает самая разная: тепло поднимающегося пара, шипение соды, которую гасят уксусом, мощь орлиного крыла, — он хотел сказать «скорость и сила крыла», но призрак учителя физики в мыслях напомнил, что энергия, скорость и сила — разные величины. Юнари было всё равно, однако перед призраком стало неудобно. — И магия у людей одна, но может проявляться в виде любого другого вида энергии, если того захочет человек. В норме она есть у всех и необходима для работы органов и тканей, а вот у некоторых создаётся в избытке и может выделяться через дар-родинки. — Он поймал Юнари за руку и слегка засучил рукав, демонстрируя три тёмно-фиолетовых точки на запястье. — У меня то же самое, но скрыто блокиратором, иначе энергия просто улетучится в воздух. Так-то наша кожа не выпускает наружу магию, но родинка отличается, в ней особые клетки. Ну, если ты знаешь, всё наше тело состоит из клеток. Она моргнула. — Конечно, знаю, я совсем глупая, что ли? Эвальд подавил мученический вздох. По крайней мере, теперь он знал, что Юнари получила образование. — А почему тебе никто не рассказывал про магию? Она аккуратно вытащила свою руку из его ладоней и наградила задумчивым взглядом фиолетовое пятнышко. — Моя мама говорила мне: вот тут вот, — палец застыл над дар-родинкой, но Юнари будто бы опасалась прикоснуться к ней, — спит то, что может сжечь меня дотла. И пусть оно лучше всегда спит, — палец поднялся к губам. — Разговорами тоже можно разбудить. — Но ты всё равно спросила об этом. Она пожала плечами. — Ты начал говорить о магии, и я не сразу поняла, что это связано с моей родинкой. — Минутное молчание — и снова огонёк любопытства в голубых глазах. — А что значит, что оно спит? Это как-то связано с тем, что ты говорил о слишком слабом теле? — Когда мы накапливаем энергию, она не может не влиять на наше тело. Потому что магия участвует в куче процессов внутри нас, а если её становится больше, организм либо перестраивает свою работу, чтобы все уравновесить, либо в панике начинает уменьшать выработку энергии. До нуля. В общем, да, мы становимся слишком слабыми. Это может происходить очень быстро, например, при заболевании или внезапной потере кучи магии. Так было у моей сестры Адилунд. Очень противная штука, но в таком случае мы видим конкретную причину и можем на неё влиять, чтобы всё же вернуть дар. А бывает, что тело слабеет постепенно, но это нельзя обратить вспять. И человек теряет магию на всю жизнь. Но ты же ею никогда не пользовалась? Юнари покачала головой. — И мама больше ничего не говорила тебе об этом? Она снова чуть качнула головой, но замерла на середине движения. — Я вспомнила. Она сказала, что мне не нужно трогать её кольца, потому что они тоже могут будить. Ой. — Взгляд Юнари стал совсем растерянным и медленно переместился на эмалевое кольцо, украшавшее третий палец её правой руки. Эвальд почувствовал жар зарождающейся догадки и одновременно злость. Он не хотел, чтобы это было тут замешано. Только не здесь. Почему нельзя просто получить в семью ещё одну забавную сестрёнку, почему она обязательно должна быть связана с перемещениями во времени, грядущим возвышением малоизвестных молодых людей и кольцами памяти, которые на самом деле куда больше, чем просто кольца памяти? — Дай, пожалуйста, — попросил он напряжённо, хотя уже по виду и по сказанному было ясно, что это за штучка. Юнари молча стянула с пальца кольцо. — Ты пыталась прочитать воспоминания с него, или там пусто? — Тот человек сказал, что память есть, но прочитать нельзя. Ни у кого на это не хватает глаз. Эвальд только хмыкнул. «Тот человек» — без сомнения, маршал Байонис — вряд ли так выражался, но раз он со своими умельцами не смог открыть секрет колечка, то бесполезно и пытаться. — Слушай, а почему так? — Юнари явно чувствовала себя неуютно, однако была намерена узнать всё. — И да, это же просто кольцо с воспоминаниями, почему оно как-то будит магию человека, далёкого от этих воспоминаний? — Почему можно закрыть воспоминание от других людей? — Эвальд отчаянно не собирался отвечать на второй вопрос. — Кольцо изначально так сконструировано. Дорогой и сложный заказ, но, видимо, твоя мама могла себе такое позволить. — Моя мама не касалась воспоминания. Оно принадлежит Мальсу Хору. Эвальд шумно выдохнул — хотя, чего раздражаться, если всё было ясно с самого начала? Ну почему этому таинственному субъекту приспичило выбрать в подруги именно Адилунд? С другой стороны… Это давало возможность для манёвра. — Что ты сама думаешь об этом человеке? Юнари чуть двинула плечами, но в уголках губ затаилась улыбка. — Я не знаю о нём ничего, кроме того, что уже сказала. И хочу узнать куда больше. «Кто-то умрёт от глупости, а вот ты — от любознательности», — вспомнились Эвальду слова ещё одного его учителя. — Я понимаю твоё желание. Вам надо встретиться, что-то друг у друга выяснить. Но, пожалуйста, запомни одну вещь: Мальс Хор — это шкатулка с двойным дном. Никто не знает, что у него на уме, а он связан со слишком многими значимыми вещами. Твоё кольцо — а точнее сказать, его кольцо — не просто кольцо памяти, любой хороший маг прибавит к его названию слово «меранское». Не знаю, что этим словом называли в древности, но сейчас оно значит «за себя и против всех». Я сейчас рассказывал тебе про магию, сравнивая её с нашей страной, так вот меранская энергия — это те враги, которые угрожают всей стране. Она подарила нам кошмарную войну и может подарить ещё что-нибудь, так что будь осторожна. Юнари кивнула. В её глазах виднелся туман, присущий влюблённым и пытливым умам и прекрасно знакомый Эвальду Мистералю по собственному отражению в зеркале. *** Автомобиль притормозил на повороте. Мерви кивнул шоферу, бросил отрывистые слова благодарности и выскочил из задней двери, кидаясь грудью на шумный мир столицы, ещё не тронутой осенней ржавчиной. Взгляд зацепился за метровую афишу на доме: «Выставка Союза новых художников. Иррен Этали, Тойвес Астер, Сэлл Бирвайнен и другие». С не самой многолюдной улицы народ охотно сворачивал к этому зданию. Вот зашёл мужчина представительного вида с бакенбардами. Его лицо было преисполнено достоинства, требовательности и сосредоточенного предвкушения — видимо, критик-искусствовед. Следом скользнула дама, запелёнатая в бесконечные оборки фиолетового платья. На её голове красовалась шляпа с тканевыми цветами, отпечатками стоящего за порогом лета, которое не собиралось так просто уступать место промозглой осени и тёплым беретам на хорошеньких головках. Мерви задержался перед входом, вспоминая разговор недельной давности, который привёл к сегодняшней поездке на выставку. — Послушай, — сказал тогда Эвальд Мистераль своим беспечным тоном, чуть наклонив голову, — надо провернуть одно дельце с общей картиной магии, ты не мог бы помочь? Мерви не поверил его тону. Слово «дельце» в устах Эвальда могло означать самые разные планы: от смены штор в бальном зале до государственного переворота. — Вряд ли. Пока не состоялся форум, картину не хотят трогать. Он постарался так выразиться: мол, причина не в нём. Эвальд любил приравнивать отказы к ухудшению дружбы, а Мерви предпочитал сам решать, что делать с общей картиной магии. Будущий регент в нём требовал от окружающих уважительного, даже трепетного отношения к ней. Мол, какое вы право имеете, господа, вертеть главным элементом энергетической системы страны, если у вас даже фамилия не Зорренд? Мерви был не Зорренд, но он был Эссентессер и через десяток лет собирался стать одним из четырёх правителей страны, отвечающим за магическую систему, а потому мог обращаться с картиной, как горничная со старым бельём. Да даже если плюнуть на фамилии (жест наименее допустимый в Объединённом мире, где они были главным жизненным достижением), его умения и опыт давали ему все эти привилегии. Некоторые Зорренды занимались узкими теоретическими проблемами, а Мерви с детства изучал всё, связанное с единым магическим полем страны и его моделью, то есть общей картиной. Месяцы за книгами, бессонные ночи в размышлениях — как сопоставить следы магии, использованной людьми здесь, в столице, и на далёких материках, — часы над расплывающейся в глазах холь-машиной и один сломанный аппарат для пикового анализа, который стоил целое состояние. Общая картина, своеобразный глобус магии этого мира, плотно вошла в его жизнь, и частенько Мерви хотелось, чтобы её там не было. Эвальд наморщил лоб, что придало его лицу упрямое и немного смешное выражение. — Дело действительно важное. Неужели у вас такой мораторий? — Да нет, у нас не мораторий. — Мерви с деланой беззаботностью двинул плечом. — У нас просто разваленная магическая система страны и Объединённый энергетический форум — впервые за восемь лет. И пока они отслеживают каждый чих в общей картине, желая понять, куда это вывести, мы без проблем занимаемся своим важным делом, которое недостаточно важно для того, чтобы ты обратился с ним напрямую к регенту. Эвальд хохотнул. — Ну вообще-то нет. Я не обратился с ним напрямую к регенту потому, что это дело слишком важное. — Когда ты так говоришь, у меня исчезает всякое желание тебе помогать, Эви. Ты проповедуешь простоту, но всё, что ты делаешь, прикрыто ворохом подвохов и обстоятельств. Либо объясняй нормально, либо я этим заниматься не буду. — Не горячись, — Эви улыбнулся той обезоруживающей улыбкой, с которой мог бы сказать названому отцу, что женился на бездомной вдове с двумя детьми. — Мне просто нужно вычислить по ней некоторых людей. Это легко скрыть от ваших магов. — Ты Мистераль, а не Зорренд, кого ты можешь там вычислять? — Глядя в эти хитрющие глаза, Мерви, честно сказать, не надеялся услышать правду. — Это наши могут сидеть часами, сверяя пиковым анализом, кто и насколько недозволенно расточал бесценную энергию. Эвальд поднял руки, сдаваясь. — Я понял, я начал с неверной стороны. Давай так. Ты знаешь адмирала Мэйла Иушнице? — А кто ж его не знает? Имена героев войны звучат в каждом переулке. — Но вдобавок он имеет большое влияние в военной полиции. — Надо же, много у человека талантов, — хмыкнул Мерви. — Хотел бы я знать, как он всё совмещает. Но при чём здесь это? — Ты совершенно справедливо не доверяешь моим безумным затеям, но, надеюсь, такому человеку, как адмирал Иушнице, ты доверяешь больше. Я организую вам встречу, и он подтвердит, что мероприятия с общей картиной необходимы. — Так. Стоп. — Мерви взметнул перед собой ладони, словно желая остановить град бессвязных обстоятельств. — Сейчас речь не о тебе и не об адмирале, а о том, что вы оба мне не доверяете. Почему нельзя сразу объяснить, в чём дело? Он ожидал, что Эвальд начнёт с извиняющимся видом оправдываться, но тот заговорил неожиданно быстро и чётко: — Я не должен был говорить с тобой об этом. Мы собирались пойти на выставку — Союз новых художников, мы оба это любим, и адмирал тоже. Вы бы познакомились. А спустя время тебе бы предложили то же дельце, но уже в интересах военной полиции и без раскрытия каких-либо деталей. Скажи, что ему ты отказал бы и потребовал объяснений. — И почему ты говоришь со мной вместо него? — спросил Мерви после нескольких секунд обдумывания. — Потому что мне не нравится использовать друзей втёмную. На самом деле это не имеет отношения к военной полиции, это касается Мэйла Иушнице, меня и ещё нескольких человек. А ещё — безопасности Объединённого мира. Пиковый анализ и сравнение с профилем энергии каждого мага. Так мы вычислим угрожающих всей стране людей. А больше я сказать не могу. — Вот теперь взгляд Эвальда стал извиняющимся. — Я дал слово. Это не моя тайна. И тебе придётся её сохранить, даже если ты откажешься помочь, потому что стоит тебе хотя бы намекнуть о моей деятельности человеку, которого ты считаешь достойным доверия, и это может привести к моей смерти или чему похуже. Теперь уже Мерви наморщил лоб. Возможно, это выглядело смешно. — Да нет, я помогу, но всё равно я должен знать детали. Можешь сказать об этом адмиралу. — Здесь решает не он, — Эвальд поспешно качнул головой. — Чтобы получить разрешение, мне нужно по меньшей мере слетать в Грозовой и побеседовать с ещё одним человеком, но я надеялся, что обойдётся без таких подвигов. Система предосторожности: правая рука не знает, что делает левая. И это работает. Послушай, я понимаю, что ты сейчас обо мне думаешь, но, клянусь, я мечтал посвятить тебя в эти дела первым, пока мне не запретили. У нас небольшая война в центре столицы. Блицкриг. Проведём его — и можно будет не держать великих тайн. — А теперь ты меня послушай, — сказал Мерви. — Я могу пригодиться вам больше, чем просто человек, обслуживающий общую картину. Я найду на ней то, что не снилось ни твоим новым друзьям, ни врагам, и могу быть полноценным союзником. Сегодня я маг с хорошим потенциалом, а вскоре стану правителем, регентом. И если… — Давай сведём весь монолог к его смыслу: чем ты хуже меня? — Эвальд Мистераль улыбался своей невыносимой улыбкой. — Опять твоё вычленение главной идеи, — бросил Мерви резким тоном, от которого разозлился ещё больше. Он ненавидел, когда его не воспринимали всерьёз, и ещё больше ненавидел, когда его отношение к этому замечали. — Да, можешь так считать. Я готов сталкиваться с опасностью. Здесь, в особняке Эссентессеров, она под ногами валяется — протяни руку и подбери, если не боишься. И я не боюсь, если дело того стоит. Эвальд вздохнул. — Проблема не только в опасности. Есть вещи, после которых ты не будешь прежним. Эта фраза сейчас звучит, как что-то пафосное из книги, но в жизни мало романтики и много грязи. Сдвигаются полюса. Это страшно, на самом деле. Особенно когда понимаешь, что должен пожертвовать тем, что раньше ставил на пьедестал, чтобы доказать, что достоин доверия. Клянусь, если бы я в самом начале знал, через что мне придётся пройти, я не уверен, что выбрал бы это вновь. Ты действительно хочешь подобного? Мерви наклонился к нему — совсем близко, так, что их шумные выдохи сливались в один бурлящий поток воздуха. — Ну конечно. Неделю спустя Мерви Эссентессер, преемник регента и будущий правитель Объединённого мира, всё ещё был уверен, что он этого хочет. Его обдало дымом от проезжающей мимо чёрной машины — таким едким, что зачесалось в носу. Времени оставалось мало. Пальцы дёрнули длинную металлическую ручку, за дверями открылись прохладный холл и лестница наверх. Деревянные перила были на редкость скрипучими: ступеньки обновили, стены покрасили, однако величественный скрип так и остался свидетельством истинного возраста дома. Он поднялся на второй этаж вслед за представительным мужчиной и сиреневой дамой, от которой доносился резкий запах новомодного парфюма «Армид», более похожего на продукт лакокрасочного завода, чем на настоящие духи. Морщась, Мерви задержался в начале выставочного зала, возле полотна, буквально пронизанного светом: его отблески играли на листьях и одежде, плясали в брызгах фонтана. Несколько шагов вперёд, чтобы изучить каждый мазок и каждое цветное пятно, несколько шагов назад, чтобы увидеть, какую картину они создают все вместе. Если б Мерви по-настоящему умел рисовать, он рисовал бы именно так. — А я знал, на что ты сразу же обратишь внимание, — раздался над ухом жизнерадостный голос. Эвальд Мистераль. Чуть взлохмаченные рыжеватые волосы, светлые брови домиком, беспокойные тёмные глаза и смешные ямочки на щеках. Одет он был в голубой жилет с вышивкой и рубашку, ворот которой, как обычно, небрежно расстегнул. От тёплых пальцев, легших на плечо, доносился слабый аромат яблока. К счастью, Эвальд всегда использовал ненавязчивый парфюм. — У нас же похожие вкусы, — ответил Мерви. — Тяжёлая была дорога, да? — Ты погромче об этом говори. — Эвальд не переставал улыбаться, и по голосу стало ясно, что он очень устал. Господин наследник фамилии должен был находиться в столице всю последнюю неделю, но вместо этого устроил небольшую поездку в Грозовой. — Извини. Зря мы решили встретиться здесь, слишком много людей. Может, быстренько пройдёмся и потом поедем в «Кардильян»? Там прекрасная кухня, а хозяин хорошо меня знает, столик нам найдут, правда, я уже отпустил водителя, придётся тебе сесть за руль, но тут недалеко… — Стоп. — Перед глазами Мерви появилась растопыренная ладонь Эвальда и медленно качнулась из стороны в сторону. — Мой дорогой друг, если я сочту что-то проблемой, то отыщу двести пятьдесят шесть способов её решения от самых простых до невыполнимых, но, раз я ничего не ищу, значит, проблемы нет. «Кардильян» мы непременно посетим. В другой раз. Пока тебе придётся довольствоваться тем, что мне здесь нравится. Вопросы есть? — Только один: почему двести пятьдесят шесть способов? Эвальд пожал плечами, взметнулись светлые вихры. — Потому что мне нравится число: четыре в четвёртой степени. А отсюда мы никуда не уйдём, потому что место встречи здесь. Кивком головы он указал на фигуру в противоположной части зала. Этот человек был одет в светло-серый костюм и вертел в руках перчатки. На первый взгляд он казался скучающим светским джентльменом, но стоило понаблюдать за ним пару минут, и становилось понятно, что военное лезет из него, как поднявшееся тесто из горшка: выправка, угловатые движения, почти строевой шаг, неумолимая требовательность в выражении лица. Мерви вытянул шею вбок, чтобы лучше видеть, и наконец понял, кого он ему напоминает. Кота фаальской породы с густой тёмной шерстью и равнодушным величием в ярко-синих глазах. Когда этот военный обернулся к ним, Мерви почти наяву увидел на его месте фаала: длинное мускулистое тело, блеск шерсти, пахнущей холодными звёздами, и такой же холодный взгляд. Встретившись с этим взглядом, Эвальд кивнул. Мерви попытался представить на месте друга рыжего кота, однако, когда он дошёл до искрящихся зелёных глаз с хитринкой, образ вдруг потускнел, дрогнул и рассыпался дрожащими черепками. Обозначив своё присутствие, адмирал Мэйл Иушнице снова двинулся вдоль ряда картин. — Я здесь уже час, — снова заговорил Эвальд, — так что исчезаю. Ваш контакт с адмиралом пройдёт без меня, главное он расскажет, а я потом дополню. Мерви кивнул и двинулся по залу, стараясь потихоньку приблизиться к Иушнице. Тот, как назло, увяз в перепалке с высоким худым стариком — художником Кэлем Коденом, который мог довести до исступления любого нормального человека. Год назад увлёкшийся его картинами Мерви решил лично встретиться с маэстро, для чего раздобыл адрес его студии. Первым, с чем он познакомился в Кодене, был громкий голос, который звучал на весь этаж, кроя едва слышные ответы невидимой женщины. — Двести пятьдесят! — бушевал он. — Говядина по двести пятьдесят за фунт, как будто мы в районе богачей, а не в этом многострадальном ведре! — Меня не интересует, сколько вы тратите на еду, господин Коден, но если вам не по карману студия, то нечего её занимать. И если вам говядина не по карману — оставьте её в покое. Мы пережёвываем эту тему, как девяностолетняя старуха — крупу. У вас есть неделя, чтобы заплатить, а нет — освобождайте студию, у меня есть несколько хороших клиентов. — Никаких клиентов в моей студии! — Это не ваша студия. — Моя, и безраздельно. У меня есть целая неделя, а за неделю может всё измениться. Хлопнула дверь: хозяйка удалилась внутрь дома, а Коден наконец обратил внимание на нежданного гостя. И лучше бы не обращал. В ответ на вежливый вопрос, можно ли приобрести одну из его картин, Коден заявил, что Мерви они ни к чему. — Я ж по глазам вижу. Что ты станешь делать с картинами? Вставишь в золочёную раму, которая им совершенно не идёт? Повесишь на стенку, чтобы хвастаться новым знакомым? Подаришь будущей тёще? Если б я был горшечником, и то подумал бы, продавать ли тебе свой горшок. Хочешь сказать, что восхищаешься моим стилем? Но восхищаешься ты и клёном за окном, не тащить же его в комнату. Считай мои картины деревьями: они растут там, где им должно, может, растут криво и косо, но там им и быть. В том был весь Кэль Коден: его не интересовало, как он выглядит в глазах других, может, криво, может, косо — главное, «как должно» в его понимании. Это делало его великим художником и невыносимым собеседником. У Кодена был очень острый подбородок и такой же взгляд. Хотя он увлечённо спорил с адмиралом Иушнице, но пару раз посмотрел в сторону, и Мерви ощутил, будто по лицу провели чем-то шершавым, хотя голос Кодена звучал громко и ясно, как голос молодого мужчины. В прошлый раз Мерви повёл себя, как испуганный мальчишка, и ему отчаянно не хотелось повторения. — О, малыш, и ты здесь, — обращение грубо прошлось по ушам. — Да, как видите. — Мерви даже переступил с ноги на ногу, словно желая твёрже упереться в каменный пол. — А вам не далеко ходить сюда от студии? Или на неё не хватило денег? — О том, что студия уже год переходила из рук в руки, он знал от Эвальда. Коден скривился. — Я заплатил и остался там работать, но потом эта старая коряга устроила ремонт и поменяла обои. Товарный вид ей, видите ли. Это моя студия, и я решаю, какой ей нужен вид. — Он заплатил за полгода вперёд, а через два месяца разругался с хозяйкой и переехал, — любезно уточнил Иушнице. Коден передёрнул плечами. Он вёл себя так, будто был по меньшей мере бароном. — Что мне деньги, если я не могу работать в этой коробке из обёрточной бумаги. Кому-то это кажется наглостью, ну что ж. — Наглость — всё та же смелость, просто шагнувшая за грань рассудительности. В военном деле она неплохо пригождается, — заметил с высоты опыта адмирал Иушнице. — Наглость — желание доказать, что ты не робкий. А истинная смелость в том, чтобы сделать всё, как должно. Не громко и не робко, не вынужденно и не напоказ. — А откуда вам знать, как именно должно? — поинтересовался Мерви. — А я ничего не знаю. И ты тоже. Правильность — фантом, мы прыгаем за ним, а оказываемся в крайностях. Робость и наглость в два раза ближе друг к другу, чем к любому среднему значению, не говоря уже о золотой середине. Я надеюсь, ты больше не намерен покупать мои картины? Великий художник Кэль Коден. Худая клювастая птица с громким голосом и претенциозными манерами. Умный человек, который счёл, что мудрее бы стать безумным. — Зачем покупать деревья, если можно на них любоваться? — Мерви, сам себе удивившись, улыбнулся. — Эта выставка — пример того, что ты не обязан владеть картиной, чтобы впустить её в себя и оставить там навсегда. А если я пойму, что было заложено в каждый сюжет, я ещё и получу с деревьев урожай, разве нет? Пятнадцать минут спустя, переключив внимание Кодена на какую-то немолодую даму из персонала выставки, они с адмиралом Иушнице зашагали по залу вместе и даже представились друг другу, хотя это была лишь формальность. Всё выглядело, как случайное знакомство именитого полководца и будущего правителя. Они вышли из главных дверей и двинулись по улице, беседуя об истории цивилизации. Глядя на приосанившиеся под солнечным блеском дома, Мерви подумал, что хочет нарисовать это так же, как Бирвайнен, но тут же споткнулся о бордюр и едва удержался на ногах. — Не торопитесь ломать себе шею, у вас впереди ещё масса возможностей, — голос Иушнице был серьёзен, глаза — по-фаальски невозмутимы. Проглотив рвущееся с губ ругательство, Мерви сделал глубокий вдох, а потом засучил оба рукава рубашки до локтя. Теперь он был серьёзен, хотя возбуждение никуда не делось. — Что вы должны мне рассказать? Иушнице шагал, глядя вперёд, словно тоже думал, как нарисовать этот мир или сделать его лучше. — Вот скажите, — заговорил он как бы между делом, — вы можете быть уверены, что кто-то из людей, идущих, допустим, по улице, да даже я или ваш друг Эвальд, — что мы не владеем меранской магией? Вы можете утверждать это с точностью? В первую секунду вопрос показался глупым: раны недавней войны ещё не зажили, и умышленное использование этой магии каралось крупным сроком, если не виселицей. Но, глядя в серьёзные глаза Иушнице, он задумался. Хотя меранская энергия разительно отличалась от энергии Объединённого мира, точных способов её выявления не существовало. Вернее, их никто не искал. Такой уж была эта магия: либо её ненавидели, либо перед ней преклонялись; либо её стремились спрятать, похоронить навсегда, либо — водружали на древко боевого знамени. Хотя, конечно, дело было не в энергии, а в людях, чьи идеи, желания и неудовлетворённые порывы она подстёгивала. — Нет, — ответил наконец Мерви. — Мы можем определить, способен ли человек применять меранскую энергию, а применяет ли он её на самом деле — не скажем. Но мне казалось, что после Атриса Тиргирхольда мало кому этого захочется. Нам докладывали, что от всех меранов избавились через три месяца после победы. — Вы Эссентессер, вам ли не знать разницу между докладами и реальностью? — Атрис хотел захватить власть. А чего добиваются люди, которые применяют меранскую энергию тайно? Ради чего они рискуют головой? — Чтобы когда-нибудь захватить власть. А вдобавок они жить не могут без этой магии, она как опиум или алкоголь. Чем больше, тем лучше, побочные влияния значения не имеют. Действия Атриса — атака вниз по склону: дерзко, уверенно, глупо. А если другие захотят пойти в обход, пока мы считаем, что всё благополучно? У кого наглости было больше, чем мозгов — показали себя в войне и теперь подкармливают червей. Но могли быть те, у кого больше мозгов. Естественный отбор. — Абсолютно неестественный, — со злостью ответил Мерви. Он не мог назвать естественной гражданскую войну из-за вопроса магии. Как будущий регент, Мерви любил подчёркивать значение энергии в объединении четырёх регионов, некогда — стран, в единое государство, но никогда не думал, что оно станет поводом к разъединению. Грозовой всегда был самым проблемным: позже всех вошёл в состав страны и раньше всех захотел выйти. Понадобился всего один толчок, когда археологическая экспедиция обнаружила в древнем поселении примитивный аккумулятор с энергией, неизвестной доселе никому. К тому времени, когда стало ясно, что она опасна и лучше похоронить древнюю магию вместе с поселением и памятью о ней, она уже попала в руки грезящих о власти людей. Это было превосходное оружие просто потому, что никто ещё не знал, как от него защищаться. И власти региона ничего не смогли сделать, когда чиновник из провинциальной Ценеи Атрис Тиргирхольд объявил Грозовой мир Меранской империей, которая обрела свою истинную магию и на этом основании отделяется в самостоятельное государство. На целый долгий год Грозовой оказался объят кровавым пламенем. В конце концов войска Объединённого мира и Островов, которых мераны тоже втянули в войну, встретились в освобождённой Ценее — городе, с которого началось восстание Атриса. Казалось, беда отступила, но несколько минут назад Мерви Эссентессер понял, что они слишком рано успокоились. — И у вас есть достоверные сведения о таких людях? Почему об этом не знает даже маршал? — Потому что рядом с маршалом может находиться кто-то из таких людей. Мы не уверены ни в ком, кроме себя. Даже в Эссентессерах. В эту тайну посвящены всего, — он на мгновение задумался, — шесть человек, считая вас. Часть меранов мы отследили и уничтожили в Грозовом — пришло время заняться Квемерой. Но здесь к магии слишком пристальное внимание, так что без общей картины и вашей помощи не обойтись. На углу улицы разгулялся холодный ветер, заставляя поёжиться и пожалеть о забытом пальто, а солнце уже держало оборону от сероватых облаков. — А как вам удалось найти меранов в Грозовом, если по человеку нельзя определить, какой магией он владеет? — Есть хитрые методы. Война нас многому научила. — Равнодушный взгляд давал понять, что этот секрет ему не раскроют. — Вам поможет мой знакомый, у него есть опыт. Мерви вздохнул. — Никогда не одобрял идею допускать к картине посторонних, такими делами должен заниматься регент, а не те, кто просто имеет опыт. — Он знает, что из себя представляет картина и как не разрушить её с одного щелчка. И работал над меранским влиянием вместе с Ортесом Эссентессером. — Он из Зоррендов? Иушнице замедлил шаг. — В меранских вопросах он предпочитает инкогнито, и я его за это не виню. Когда хотите работать с картиной? — В самое ближайшее время. Лучше — через три-четыре дня. Вы же понимаете, начинается форум, и лучше помешать ему в самом начале, а не в середине работы. — Через четыре дня, — постановил Иушнице. — Я передам. — Я пришлю вам письмо с конкретным временем. Или лучше встретиться? — Чем меньше мы встречаемся, тем лучше. Держите связь через вашего друга, с ним вы постоянно вместе. Даже письма без необходимости лучше не слать, ограничимся тем, что мы после выставки решили обсудить прекрасное. — Его улыбка была наполовину вежливой, наполовину хищной. — Если у вас больше нет вопросов, то ваш друг просил вам передать, что ждёт вас в машине возле той новой гостиницы, которую достроили в начале лета. — Вопросов у меня полно, только ответов вы не дадите, — хмыкнул Мерви. — Хорошего дня, господин адмирал. — Хорошего дня, господин Эссентессер. Мэйл Иушнице неторопливо двинулся дальше, в то время как Мерви свернул в ближайший переулок, чтобы выйти к высокому зданию гостиницы, достроенной в начале этого года. Там стоял тёмно-синий автомобиль «баккерс» — любимая марка Эвальда Мистераля — с открытой, несмотря на ветер, водительской дверью. Эви сидел за рулём, устремив прищуренный взгляд в никуда. Мерви, чьи глаза после выставки жадно ловили блеск металла и лака на изгибах «баккерса», на минуту задержался, ожидая, пока он наконец отвлечётся от своих мыслей и повернёт голову. Короткий кивок был знаком, чтобы Мерви сел на переднее пассажирское сидение. — А ты мне расскажешь что-нибудь про меранскую магию? Эвальд внимательно посмотрел на свою правую ладонь, чуть шевельнул безымянным пальцем и вздохнул. — Тебе приходилось встречаться с ней? — спросил он наконец. — Ориаса сказала, что мне лучше этого не видеть, вернее, не чувствовать. Эвальд снова посмотрел на свою руку. — Не люблю описывать десятками слов то, что надо один раз почувствовать. Меранская энергия — это очень сильное опьянение, так что первая реакция на неё — тошнота. Это нечто противоестественное, что наш организм пытается отторгнуть, но спустя некоторое время от неё, как и от вина, можно получать своеобразное удовольствие. Мерви кивнул. Он примерно представлял это ощущение после пары бурных вечеров в столице Серебряного мира. — А как ты хочешь увидеть это на общей картине? — Никак. — Но тогда?.. — Мерви дёрнул уголком рта, требуя пояснения. Вообще-то он знал, что никак. Общая картина отражала всё использование энергии — но энергии Объединённого мира, и больше никаких других. Другие просто её разрушали, даже не так сильно отличающаяся островная магия. Это и стало причиной, по которой они с Островами распилили мир пополам, чтобы не мешать друг другу строить разные энергетические системы. Минувший год всё испортил. Картина не могла игнорировать всю массу меранских выбросов, несущуюся с Грозового. Она сделалась практически негодной. Среди нарастающего хаоса знающие люди собирали Объединённый энергетический форум, чтобы разобраться с проблемами, но проблем было много, знающих людей — ещё больше, а согласия между ними — ничтожно мало. — Нельзя сделать так, чтобы меранская энергия спокойно отразилась на картине. Но можно преобразовать картину, настроив её на меранскую энергию. — Преобразовать? — спросил Мерви почти шёпотом. — Ты понимаешь, что говоришь? Ты сам только что сказал, что это противоестественно. Ориаса повторяла десятки раз, что такая энергия не должна существовать, — а ты хочешь смешать её с картиной? Да это всё разрушит! — Не разрушит, если всё сделать правильно. — Откуда ты знаешь? Ты не Эссентессер, даже не Зорренд, а досконально знать меранскую теорию не может вообще никто. Извини, но всё это смахивает на сумасшествие. — Сумасшествие, — повторил Эвальд, почему-то улыбаясь. — Такое ощущение, будто я говорю не с тобой, а с Ориасой. Мерви хотел ответить резко, но сделал паузу на две секунды, а потом махнул рукой. — Иногда госпожа регент Объединённого мира подаёт хороший пример. Что ты ожидал услышать от меня, чего не сказала бы Ориаса? Думал, я соглашусь только потому, что ты мой друг? — Дело в другом. Ориаса сразу назвала бы это сумасшествием, но от тебя я ожидал вопросов. Почему я хочу идти на сумасшествие и почему считаю, что оно пройдёт удачно. «Действительно, почему? — хмыкнул про себя Мерви. — Даже не знаю. Может, потому, что два года назад ты, впервые усевшись за руль, разворотил клумбы в регентском саду и разбил один из самых дорогих автомобилей в стране? А может, потому, что в прошлом году ты умудрился за одну неделю дважды опоздать на поезд?» — Ты не обязан верить мне сразу же, — продолжал Эвальд, — но ты знаешь, что я не предложил бы такого просто так. — Как видишь, я не настолько тебе доверяю. Вернее, я думаю, что ты знаешь не так много, чуть меньше, чем мы с Ориасой, и потому, быть может, ты ошибаешься, — Мерви понял, что не говорит, а просто мямлит, и с досадой замолчал. — Я знаю многое, поверь, — произнёс Эвальд мягко. — И ещё мы оба знаем, что будет, если не разобраться с этой проблемой. Сейчас картина есть, но её почти нет. Чтобы обнаружить меранов, необходимо запустить всю систему через меранскую энергию. Ненадолго. Этого хватит. Это меньшее зло, чем если бы картина сама разрушилась из-за кризиса, но оставила нас в неведении относительно наших врагов. А потом всё можно свалить на таинственного человека, когда-то получившего доступ к картине от Ортеса Эссентессера, а у Ортеса теперь не спросишь. — Ты можешь рассчитать и доказать это всё по схемам? — спросил Мерви, думая, что Эвальд покачает головой и начнёт оправдываться или ссылаться на чей-то авторитет. — Конечно, — ответил тот. На мгновение уголки его рта двинулись, обозначая весёлые ямочки, улыбка была искренней и немного простодушной. Но почти сразу же лицо Эви разгладилось, застыло, затвердело, и Мерви показалось, что на него смотрят тяжёлые глаза Рондера Мистераля. Насколько же они были похожи с его названым отцом, несмотря на дальнее родство! Это был не тот Эви, который в пятнадцать лет рассовывал цветы по замочным скважинам в правительстве. «Актёр!» — мысль вырвалась беззвучным шёпотом; лицо Эвальда не шелохнулось, и было непонятно, услышал он или просто прочитал по губам. Какой же всё-таки актёр! Множество людей видело его мальчишкой, но он умел превращаться в настоящего Мистераля. То были не маски, а самые настоящие стороны личности, которые, как серебряно-зелёные осиновые листья, поворачивались то одной, то другой стороной. — Ты к Эссентессерам или к себе? — Эвальд так же стремительно вернулся к приветливой улыбке в уголках губ. — Хотел бы к себе, но придётся — в «квадрат», — пробормотал Мерви. Квадратом называли комплекс эссентессерских особняков, образовывавших эту фигуру. Там жили все правители, а также их преемники и изредка — семьи, но представители нынешнего поколения лидеров Объединённого мира как один оставались бездетными. — Хорошо. Открой окно, если жарко. Мотор тихонько застучал, затем звук перешёл в плавный гул, и машина тронулась с места. Эвальд разворачивал «баккерс», привычно косясь на зеркала и останавливаясь в миллиметрах от препятствий. Во всём этом была необычайно аккуратная обыденность, не позволяющая и предположить, что несколько минут назад он вёл волнительные разговоры. Мерви уселся ровно, подождал с минуту, пока по ногам набегаются мурашки, а потом принялся быстро крутить ручку, открывая окно. Свежий воздух ударил в лицо, но так и не прояснил мысли. Всё ещё тошнило от осознания, что даже самые искренние люди прекрасно меняют маски, чему и Мерви давно пора научиться. — Эй, давай ты меня высадишь возле центрального парка, хочу проветрить голову и как-то переварить это всё. — Без проблем, — всё так же доброжелательно отозвался Эвальд. Они мчались по улице Квемеры, заполненной паром и шумом сердца Объединённого мира. Сотню лет назад маленький город, во время войны она стала островом спокойствия, стремительно расцвела и сделалась столицей огромного государства — по сути, центром половины планеты, поделённой между Объединённым миром и Островами. После кровавых лет войн они всё же заключили мир и совершенно отдалились друг от друга. За не слишком долгий срок в звании столицы Квемера немало выросла, втягивая в себя близлежащие города и деревни, дымя по окраинам заводами, шумя автомобилями, поездами и дирижаблями. Совсем молодая, она, в отличие от столицы Грозового Мира, не имела старого центра, преисполненного спокойствия и величественности. Квемера была воплощением нынешнего волнительного, суетливо мчащегося вперёд и вверх века, а кусочки старины давно спрятались среди сверкания и мелькания всего нового. Улицы с самого начала строили и мостили не только для лошадей, но и для автомобилей, которых становилось всё больше. По центру ходили громоздкие пневматические трамваи, в южных районах, где преобладали холмы, — канатные. «Баккерс» резко затормозил у входа в парк. Мерви тряхнуло. Чтобы не задерживать движение, он поскорее выскочил из машины и напоследок помахал рукой Эвальду, который по-прежнему улыбался. Тёмно-синий металлический зверь, расписанный солнечными бликами, снова тронулся с места и медленно растворился в гремящей улице. Выложенная розовыми и белыми камнями дорожка вела к причудливой геометрии клумб. Эта часть парка изобиловала цветами: на клумбах, в вазонах и подвесных горшках. Среди невысоких кустов и ровно подстриженной травы прогуливалось несколько людей, трое с этюдниками сидели на небольшом расстоянии друг от друга, а дальше от них бил фонтан, увенчанный склонённой женской фигурой. Был слышен негромкий щебет местных птиц. Мерви влекли одиночество и тишина; их обещали насмешливо качающиеся кроны буков и платанов в дальней части парка. Спустя часа два, состоящих наполовину из попыток серьёзно подумать, наполовину из сторонних мыслей и туманно-дождливых воспоминаний, он окончательно успокоился и двинулся пешком в «квадрат». Величественного регентского особняка, привычно хорохорящегося изящной лепниной, скалящегося окнами пустых комнат, было слишком много для двоих людей, но слишком мало как для Ориасы, которой не угодил бы и весь мир, так и для Мерви, чьи мысли уносились слишком далеко из существующей реальности. Он взбежал по ступенькам парадного крыльца, двумя руками дёрнул на себя тяжёлую кованую дверь и в холле почти сразу же столкнулся с дворецким. — Добрый день, господин Мерви. Господин Байонис просил вас по прибытии немедленно зайти к нему в комнату. Ему нездоровится. — Байонис? — брови поползли вверх. Зачем маршалу Объединённого мира понадобился ученик регента? Все вопросы они решали лично с Ориасой. — Да. Немедленно, — повторил дворецкий. Мерви вышел из регентской четверти особняка во внутренний двор, где располагался поделённый на четыре части сад, и зашагал к двери в маршальскую четверть, одновременно пытаясь вспомнить, где находится спальня Байониса, потому что всегда навещал его в кабинете. Как бы не пришлось спрашивать дорогу у слуг: глупая ситуация для человека, прожившего в этом месте почти десять лет. К счастью, спальню удалось найти с первого раза. Мерви один раз стукнул костяшками по старой дубовой двери, потом надавил на ручку и вошёл. — Доброе утро, — хрипло донеслось с кровати. Байонису действительно нездоровилось: он лежал, прикрыв глаза, без привычной книги, сопровождающей его дневной отдых. — Вообще-то, почти добрый вечер, — вежливо сказал Мерви. — Что случилось? И почему вам нужен именно я? Маршал Объединённого мира медленно повернул голову набок и посмотрел на него. Если уж сравнивать людей с кошками, то его глаза были с хитрым прищуром рыси с энциклопедической иллюстрации. — Видишь ли, Ориаса уехала и приедет только к ночи, а кроме госпожи регента и её преемника, никто не имеет официального доступа к вашему гробу. — Какому гробу? — растерялся Мерви. — В стиле модерн, — губы Байониса растянулись в его привычной усмешке. — Я о том сейфе, который параноик Фабер установил в вашем углу дома. Мне нужно, чтобы ты сходил к нему. — И? — А вот что «и» — это ты мне должен сказать, когда сходишь. — Но что я должен там увидеть? И что вообще с этим несчастным сейфом могло произойти? Почему он вас так заинтересовал? И по… — Спокойнее, молодой человек, — голос Байониса вклинился в череду вопросов, которые трескучим ворохом сыпались изо рта Мерви. — Видите ли, лежал я вчера вечером в кровати и заснул. Удивительный поворот, правда? И снится мне, что я сижу в этом сейфе и потихоньку умираю от асфиксии — если вы, молодой человек, не знаете слова «асфиксия», то у вас дрянной уровень образования, равно как и у меня, потому что я только полчаса назад это слово вычитал, — так вот, умирал я, умирал, а потом проснулся на этой кровати. И после этого меня весьма интересует, есть ли на сейфе следы взлома и есть ли хоть одна вещь внутри. Скорее всего, не будет ни того, ни другого, но всё равно интересно. — Я не понимаю, — с отчаянием произнёс Мерви. — Из-за кошмара вы себе что-то придумали? Что происходит? — Я уже вам рассказал, что происходит. — Но это просто какая-то ерунда! Выражение лица маршала стало жёстким. — Всё так и случилось, господин Эссентессер. С той лишь разницей, что это был не сон. — Кажется, вы немного сошли с ума. Байонис покачал головой. — Нет, молодой человек, я всегда нахожусь в здравом рассудке. Но вот окружающий мир имеет пренеприятную тенденцию сходить с ума, и это, знаете ли, — он лениво двинул плечом, — утомляет. *** Когда Эвальд Мистераль впервые увидел пятнадцатилетнего Мерви Эссентессера, его внимание привлекли эти синие глаза, их живое и искреннее выражение. Будто за секунду двое мальчишек установили контакт: в ответ на такой взгляд хотелось подойти и завернуть какую-нибудь шутку, но в следующий момент из автомобиля прибывших в Хас Эссентессеров вышла её регентское сиятельство Ориаса и что-то негромко сказала преемнику на ухо. Его лицо вмиг стало глухим и неживым, как у куклы на витрине. Было неуютно смотреть в эти пустые глаза, и Эвальд, развернувшись, ушёл, хотя по всем правилам должен был поприветствовать правителей страны. Потом он наблюдал за Мерви и Ориасой и увидел, как белокурый кукольный паренек всё с тем же равнодушным видом что-то ей говорит, а она отвечает, резко, громко, возбуждённо, в какой-то момент вскакивает с визгливым скрипом стола. Казалось, регент готова ударить замершего перед ней с беспомощным выражением лица воспитанника. Вмешался магистр Фаркасс, твёрдо сказав что-то им обоим, и взял Ориасу за руку, чтобы увести в другую комнату. Мерви Эссентессер смотрел им вслед, и на его лице играла наполовину мечтательная, наполовину злорадная улыбка. Потом он обернулся и вздрогнул, увидев Эвальда. — Ну вот видишь, Эссентессеры не лучше дворовых псов, — нарочито небрежно произнёс будущий регент. — Потом она не будет со мной разговаривать неделю и сделает эту поездку невыносимой для меня. — В самом деле? — Эвальд чувствовал неловкость, видя чужие конфликты. Он всегда думал об Ориасе хорошо, да и было сложно думать о ней иначе. Мерви глубоко вздохнул и, не отвечая, опустил глаза. Было видно, что ему тяжело и самому уже неловко за сказанное. — Ты знаешь, где здесь есть хорошая выпивка? Эвальд, разумеется, знал. Очнулись они уже далеко за городом, где-то возле доков грузового речного порта, сидя на холодной траве и любуясь звёздами. Мерви говорил очень много, Эвальд — ещё больше, и несли они полную чушь, а ночь окутывала их, заставляя забыть обо всём навязанном. Дружить с Мерви было непросто. Он мог исчезнуть на несколько дней, никого не известив, мог устроить скандал на пустом месте, несмотря на то, что, в отличие от Эвальда, умел быть удивительно дипломатичным. Ему, как и Эвальду, претила скука, но методы борьбы с ней были настолько рискованными, что пару раз казалось, что им суждено умереть молодыми. Мерви, впрочем, эта идея нравилась. А когда Эвальд спрашивал его, каким он видит будущее, он сначала говорил вдохновлённо, жестикулируя, потом резко сникал и переводил тему. Один раз Мерви сказал, что не верит, что станет регентом, — потом запретил об этом спрашивать. Рассказывал об Ориасе такое, что становилось мерзко, а потом они встречались на одной из торжественных церемоний с участием регента, и Эвальд видел в его глазах неподдельное восхищение. — Есть Ориаса, а есть её прекрасный регентский образ. Его любят все, а её — никто, — сказал после этого Мерви, и Эвальд не мог с ним не согласиться. Чем дальше, тем больше он видел, что и преемник пытается подражать наставнице. Он хотел создать свой прекрасный образ и страшно злился, когда Эвальд ему на это намекал. Как и при первой встрече, мертвел лицом, слыша от очередного высокомерного Зорренда слова о своей безалаберности. А о ней говорили много. И о том, что нынешний преемник ленив, не умеет сдерживаться, портит репутацию Эссентессеров. Любой, кто знал об их конфликтах с Ориасой, легко предположил бы, что перед смертью ей захочется передать власть кому-нибудь другому. Нередко Мерви показательно плевал на всё, связанное с Эссентессерами, и гордился своим положением белой вороны, единственного нормального человека в этом сумасшедшем правительском доме. Но Эвальд знал: ему хочется быть регентом. Это заметил бы любой, когда Мерви рассматривал в газетах свои торжественные фото, когда сам ступал рядом с Ориасой так, будто и не было меж ними никаких конфликтов. Они красиво смотрелись — два прекрасных образа, далёких от людей. А потом бульварные газетёнки разражались уничижительными статьями о выходках преемника регента, и он опять исчезал на несколько дней, не желая ни с кем видеться. Полгода назад, вернувшись из длительной поездки в Крылатый мир, Мерви пришел к Эвальду бледный и непривычно сдержанный. Немного путаясь в словах, он объяснил, что больше не может жить в этом подвешенном состоянии и намерен приложить все усилия, чтобы стать настоящим регентом. — Больше никаких побегов и кутежей. Я готов пожертвовать всем. Я хочу стать человеком, с которым считаются и который может защитить тех, кто для него важен. Эвальд не стал расспрашивать, что случилось: ему хватило последней фразы, которая идеально отражала его собственную жизнь. С того дня Мерви Эссентессер действительно вёл себя безукоризненно, перестал ссориться с Ориасой и даже занялся организацией научной группы по нюансам общей картины. До широких знаний и прорывных идей ему было далеко. Зато почтеннейшие маги и молодые Зорренды, вошедшие в группу, почти не грызлись между собой, что уже было достижением. Наблюдая за этим, Эвальд был вынужден признать, что, хотя усердием, кругозором и аналитическим умом Мерви не выделялся, но объединять людей умел, а для правителя это значило многое. И всё же идея посвятить его в меранские дела не радовала. Хотя Эвальд с большим удовольствием избавил бы любого из нравящихся ему людей от посвящения в такие дела, но Мерви рвался доказать, что он способен на нечто серьёзное, и было бы мерзостью препятствовать этому. — Ну как вам молодой Эссентессер? — небрежно поинтересовался Эвальд у Мэйла Иушнице, расположившегося на переднем сидении «баккерса». — Так же, как я его представлял, — отозвался адмирал. В его тоне было лишь равнодушие. — Не уверен, что откровенность была хорошей идеей, но раз вы настаиваете, и господин Сказочник одобрил… Эвальд усмехнулся внезапно пришедшей в голову мысли: — Интересно, кому вы не доверяете больше — Мерви Эссентессеру или Сказочнику? — Я доверяю вам, готов согласиться, что, пока мераны живы, у нас со Сказочником общие цели, и готов надеяться, что ваш друг окажется полезен. Остановимся на этом. — Мне следует так же не доверять парню, которого вы рекомендовали для работы с общей картиной? Очень интересный молодой человек, скрывающий даже имя. — Не буду делать выводов за вас. Когда-то он спас мне жизнь, буквально на следующий день после того, как я сломал его мечту. Что-то ещё, о чем вы хотели бы узнать? — Есть один… неприятный момент, — Эвальд посерьёзнел. — Насколько вы знаете Мальса Хора, который когда-то был Мальсом Ричарделем? — Он прекрасный ученик, но истреплет тебе все нервы, если чего-то не понимает. Я занимался с ним какое-то время по просьбе его наставника. Очень цепкий молодой человек, однако сейчас он вне игры. Вы думаете?.. — Да, я думаю, что он связан с меранами. Я же рассказывал историю с кольцом и моей внезапной новой сестрой, так вот, кольцо меранское. Воспоминание на нём принадлежит Мальсу Хору. Девушка из будущего сказала, что его имя станет известным в 2134 году — как вы думаете, как может человек из Центра Одарённых за несколько месяцев стать известным стране? У меня есть лишь один вариант. Самое отвратительное, этот парень дружит с моей сестрой, а ей не объяснишь, почему он опасен. У вас есть контакты с теневыми специалистами, может, что выясните про него? — Тень, Мальс Хор, меранские кольца памяти, — повторил Иушнице. — Что ж, я уже сейчас могу выдать вам ответ. Этот молодой человек — свободный торговец, то есть находит через теневую систему покупателей, платит ей комиссию, но сам не связан никакими обязательствами. И торгует он контрабандными кольцами памяти. Я это знаю, потому что пытался добыть именно меранские кольца, но не смог. Во-первых, те, кто их продает, не показываются даже в тени, где высок уровень секретности и анонимности. Во-вторых, слишком велик спрос и слишком грубы методы, которыми наши враги пытаются получить желаемое. Пару лет назад интересующему вас молодому человеку удалось найти поставщика и провернуть договор о передаче двух колец. Сделку заключили, огромную сумму денег передали, но, когда поставщик собирался отдать меранские кольца, на него было совершено нападение, и даже тени не удалось отыскать следы, а это о чём-то да говорит. Я к чему? Если Мальс Хор свободный торговец, он мог создать воспоминание на кольце и без принадлежности к меранской группировке, хотя при этом не так просто остаться в живых. Однако предсказание насчет 2134 года так легко не сбросишь со счетов, разве что ваша сестра что-то перепутала. — Может показаться, что она не в себе, но рассуждает она вполне здраво. И всё же… — И всё же, если мы провернём фокус с общей картиной и увидим у него явный меранский дар, его смерть будет быстрой и безболезненной. Проблема решится. Эвальд шумно вздохнул, на мгновение переводя взгляд вперёд, на солнечную улицу. — Если верить словам Юнари, в будущем Мальс Хор жив. Магической науке до сих пор не известно, можно ли менять будущее, о котором свидетельствуют временники или перенесённые, но шутить с лентой времени не хотелось бы. Кто попытается изменить прошлое — умрёт непременно, вдруг с будущим так же? — Если бы было так же, магическая наука уже пришла бы к определённому мнению, — припечатал Иушнице. — Не будем торопиться. Я попытаюсь что-то узнать про Мальса Хора, но лучше расспросите своего начальника, может, он расскажет больше. Эвальд с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. — Сколько раз я должен сказать, что Сказочник не работал на меранов? — Столько, чтобы я наконец понял, каким образом он знает о них больше, чем они сами. Ладно, нет смысла говорить об этом, меня устраивает и отважный борец против меранской угрозы, и хитрец, намеренный замести следы. Главное, что наши цели совпадают. Не буду скрывать, мне очень нужна эта война. Сейчас со всех сторон на меня пытаются нападать, укоряя в бессмысленной жестокости, но я защищал и буду защищать свою родину от врагов — без разницы, тайных или явных. С Мальсом Хором мы тоже разберёмся, ну а вы надейтесь, вдруг они с вашей сестрой как-нибудь поссорятся, девушкам только дай повод, — адмирал чуть поморщился. Видимо, опыт у него был неудачный, вот только он не знал Ади с её умением сглаживать чужие ссоры. Эвальд вдруг вспомнил вежливо-непробиваемую улыбку Сказочника, когда он говорил о выборе между делом и интересами семьи, и стало тошно. Один раз любящий брат уже поставил мечту сестры о возвращении домой ниже своей миссии, сколько можно в этой борьбе сталкивать его с Адилунд? Будь Мальс Хор тысячу раз мутным типом, он имел для неё значение, и Эвальд Мистераль откровенно не понимал, что со всем этим делать. *** При первой встрече Байониса Эссентессера, в отличие от того же адмирала Иушнице, было сложно принять за правителя или за военного — скорее уж за коммерсанта. Слова «дисциплина» и «порядок» имели к нему слабое отношение, да и в армии он толком не служил, однако маршала Объединённого мира ценили за ум и хитрость. Он ловко играл десятки ролей, не позволяя никому предсказать своё поведение. Зачастую выделялся дерзкими выходками, но успешно справлялся с обязанностями правителя. «Я не соблюдаю дисциплину, — нередко говорил Байонис, — я её создаю, и мне этого хватает». Он носил очки: тонкие бликующие полоски стекла, отделяющие людей от его глаз, которые выражали так много, что не выражали ничего. А когда очки лежали в обитом бархатом футляре, то эти глаза прищуривались, подчёркивая хитринку во взгляде. На губах постоянно темнело несколько мелких язв. Байонис их лечил, ругался с Аймалдэнами, пил какие-то порошки и смазывал губы жирной блестящей мазью с резким запахом; болячки проходили, чтобы через месяц, после особо напряжённой недели, снова появиться. Его волосы были седыми. Все поступки главнокомандующего Объединённого мира свидетельствовали, что ничто не может глубоко его затронуть, однако он полностью поседел в сорок один год. Мерви слышал десяток изощрённых трагических версий о причинах этого и не сомневался, что большинство Байонис придумал сам, поскольку фантазировать умел и любил. Навсегда запомнился момент, когда на двадцатипятилетнюю годовщину свадьбы он принёс на могилу своей жены, предыдущего маршала, большой букет чертополоха. В ответ на расспросы Байонис сказал одному человеку, что усопшая терпеть не могла роскошных цветов и потому они договорились выражать чувства таким образом; другому, презрительно усмехнувшись, — что это единственные цветы, которые она заслуживает; третьему — что это благодарность за двадцать пять лет колючек, которые даже после её смерти продолжают досаждать ему в виде воспоминаний; четвёртому — что чертополох лично им посажен и бережно выращен в месте, где они впервые встретились, хотя этот город в другом конце Облачного Мира и туда приходилось несколько раз ездить за сотни километров, а также что этот чертополох означает его самого, человека, колючки которого уже не исправишь, но который способен приложить множество усилий, чтобы угодить любимой женщине иным образом. Предполагалось, что истина лежит где-то посередине, но где у этих крайностей середина — никто понять не мог. Но всё же двадцать пять лет назад Маргита Эссентессер стала женой Байониса вопреки желанию множества влиятельных людей. Он доказал всему миру, насколько она для него значима. И когда Мерви думал об этом, к горлу подступал тугой комок. Камень на тонкой цепочке сверкал на её груди поверх тёмно-синего бархата платья, словно звезда в ночном небе. При взгляде на её лицо казалось, что ты и в самом деле запрокинул голову посреди безлюдного поля и встретился с бездонным куполом, усыпанным сотней бриллиантов — каждый за огромные мили пути отсюда. Её звали Эриция. Она улыбалась и смеялась сдержанно; так и хотелось расшевелить её. Увидеть в величавой сини золотые цепочки, прочерченные упавшими звёздами, и наконец загадать желание. У неё были тёмные волосы, хрупкие изящные руки и неповторимый блеск в глазах. Посреди сборища гостей Эриция, казалось, присутствовала и отсутствовала одновременно, внешней строгостью подходила старому величественному дому отца, но взгляд говорил: она другая и не задержится здесь надолго. Все вопросы и решения вдруг потеряли значимость. Мерви сидел и вдыхал полной грудью воздух ночного неба. А когда впервые остался с ним наедине — задохнулся. Ночи и безлюдные коридоры были их союзниками, но Эриция быстро начала нервничать. Она поджимала тонкие губы, звёзды гасли, небо хмурилось. «Мы всё делаем не так, понимаешь?» Он, нарочито громко смеясь, шутил и отвешивал бесконечные витиеватые комплименты, обрушивал порывы безумного мечтательного ветра на смущающие их обоих тучи. И в какую-то из ночей, бережно гладя её по-северному нежную кожу, признался в полном пьянящем безрассудстве: «Знаешь, мне наплевать, что будет потом. Сегодня мы бессмертны». Именно Байонис, задержавшись как-то в коридоре, с усмешкой сказал, что Мерви Эссентессер мог бы быть человеком, с чьим мнением считаются. Непонятно, откуда он узнал об истории с Эрицией: Ориаса, заставшая их вместе и пришедшая в бешенство, больше всего боялась огласки и уехала из дома Уоргейла Зорренда на следующий день. Она доверяла Байонису, своему бывшему наставнику, но знала, что от него можно ожидать чего угодно, а этот роман портил репутацию и ей, и Уоргейлу. О репутации молодежи госпожа регент думала в последнюю очередь. Сначала Мерви, раздавленный расставанием с Эрицией, не услышал Байониса, и лишь спустя время осознал, что в такой развязке виноват сам. Это было невероятно больно. Но Мерви наконец понял: всё это время он вёл себя неправильно, избегая быть настоящим преемником регента. Да, его от многого тошнило в правительских кругах, но что с того? Разве это стоило потерянной любви? Разве так сложно переступить через себя, чтобы наконец стать человеком, с которым считаются? Человеком, который всегда добивается того, чего хочет, как это делал маршал? От Байониса пахло кедром: простой дешёвый парфюм, выветривавшийся за пару часов, одна из редких черт постоянства в его изменчивости. Слабый запах мог заметить не каждый. Однако Мерви со своим обострённым обонянием неизменно его различал и по длительному отсутствию кедрового аромата мог догадаться, что господин маршал очень занят и обеспокоен, хотя всё его поведение говорило об обратном. И вот сейчас Байонис Эссентессер лежал на кровати, немного бледный, в рубашке, которую — Мерви разглядел это только сейчас — он носил в правительстве, а никак не дома и уж тем более не в постели. А вдобавок ко всему кедром не пахло. Хотя прозвучавший рассказ казался небылицей, что-то точно произошло. — То есть вы хотите сказать, что были без сознания и кто-то перетащил вас сначала в наш сейф, а потом обратно? — Мерви попытался в это поверить. Благодаря множеству прочитанных приключенческих романов, реалистичных и не очень, — получилось. — Может, вам это приснилось? Байонис с досадой вздохнул, принимая вид учителя, которому попался на редкость непонятливый ученик. — Видите ли, молодой человек, когда я проснулся, я обнаружил свои очки в кармане брюк. Не знаю, может, какие-то умственно одарённые люди, ложась в постель, кладут очки без футляра в брюки, но я бережлив, хоть и Эссентессер. — Но зачем такие сложные бессмысленные действия? — Я знаю, кто и для чего это совершил, хотя тебе это покажется очередным вымыслом. — Байонис перескакивал с «вы» на «ты» с такой же легкостью, с какой мешал просторечия и официальность в дружеских разговорах. — Я человек творческий, с развитым воображением, — смиренно произнёс Мерви. — Так что мы друг друга можем понять или хотя бы попытаемся это сделать. — Твоё творчество — выписывать завитушки на розовых очках, а моё — на военной карте стрелочки рисовать. Кровью, — ответ Байониса был неожиданно резким. И в этот момент Мерви вдруг понял: он чувствует себя настолько плохо, что не лжет, не преувеличивает и не забавляется, а говорит правду, насколько бы необычной та ни казалась. — Так что же с сейфом? — вопрос прозвучал тихо и серьёзно; Мерви машинальным движением дёрнул левый рукав, засучивая его до локтя. — Вся эта сцена была устроена известным мне человеком, чтобы напомнить, что я не вечен, — так же тихо ответил Байонис Эссентессер. — После смерти Ортеса место моего преемника свободно целый год. Сложно поверить, но именно благодаря этому некоторые люди совершенно распоясались. Указанный человек знает, как я люблю эффектные сцены, и потому решил доставить мне удовольствие этим эпизодом. — Но — как? — Мерви беспомощно развёл руками. — Как можно провернуть это в особняке Эссентессеров, не привлекая ничьё внимание? — Если хорошо знаешь, где пройти, — можно. Когда-нибудь я поделюсь ключами от этих катакомб, но для этого нужно дорасти до полноценного Эссентессера, а совесть скинуть на почтеннейшего Фаркасса, он найдёт, где её применить. Вы не представляете, молодой человек, какие манипуляции я сам проворачивал здесь втайне ото всех. Мерви слышал о потайных ходах в особняке, и, как бы ни был обиден недопуск в них, сейчас его волновало другое. — То есть вы хотите сказать, что тот, кто всё устроил, — Эссентессер? — А кто ещё может так заботиться о моей личной жизни? — Личной жизни? Байонис в очередной раз усмехнулся. — Заводить преемника — всё равно что заводить жену. Почётно, торжественно, обременительно — и всё тот же кот в мешке, сколько ни приглядывайся. Мерви глубоко вздохнул, анализируя. — Ориаса не могла этого сделать, Фаркасс слишком заботится о чести, значит… Нистария? — Госпожа герцог Объединённого мира уверена, что может распоряжаться всеми ветвями власти, — кивнул Байонис. — Надо признать, это получается у неё прекрасно, так что я не в обиде. И точно так же она не обидится, когда я устрою ей ответный неприятный сюрприз. Вот это я называю — здоровое сотрудничество с остринкой. Мерви мрачно усмехнулся. Он был одним из Эссентессеров и знал, сколько ярких атласных лент этот особняк заплетал во вражду и ненависть, сколько наносил позолоты на оскорбления, сколько сцеживал концентрированного уксуса в роскошные флаконы из-под лучших духов. — Я преподнесу госпоже герцогу замечательного кота в мешке, — продолжал Байонис. — Пушистого и когтистого. Дикого лесного кота. — Или фаала, — зачем-то сказал Мерви, вспоминая холодное лицо Иушнице. — С синими глазами. Взгляд Байониса вдруг стал очень внимательным, пронизывающим, и Мерви, смутившись, быстро посмотрел на свои руки. Левый рукав был засучен, правый — нет, и он очередным машинальным движением дёрнул тонкую ткань. Послышался треск. Белая пуговица — она уже неделю болталась на двух ниточках, пять раз говорил себе, что надо пришить, пока не отвалилась, но всё равно забыл! — отскочила и прыгнула куда-то под кровать. Совсем застеснявшийся Мерви опустился на корточки и принялся шарить ладонью по полу. — Хотите бублик, молодой человек? — поинтересовался сверху невинный голос Байониса. Градус нелепости подскочил настолько, что Мерви просто уселся на пол и в голос хихикнул: смущения он не чувствовал нисколько. А собеседник загадочно улыбался. — Какой бублик? — уголки губ Мерви тоже поползли вверх. Он чувствовал себя точно так же, как в детстве, когда к ним изредка приезжал дядя с вечными шутками и абсурдными теориями, которые он мог доказать кому угодно с применением законов природы и общества. — Там, под кроватью, в коробочке, — совершенно невозмутимо сообщил Байонис. Хмыкнув, Мерви потянулся рукой дальше и нащупал край небольшой деревянной коробки, возле которой примостилась его несчастная пуговица. Он вытащил обе вещи и отряхнул ладони друг об друга. Байонис поджал губы. — Вы меня обижаете, молодой человек, в моей комнате уборка каждый день, и пыли там нет. — Ага, а сегодня вместе с пылью убрали и вас. Положили в шкаф, просушили, посыпали нафталином от моли, а потом вернули в целости и сохранности. — Настроение Мерви стало совсем уж бесшабашным, но он имел право себя так вести, потому что так себя вёл и именитый собеседник. — Нафталина не было, гарантирую, — внёс важное замечание тот. — Иначе я задохнулся бы сразу. Надо будет как-нибудь внести законопроект о защите тонко чувствующих лиц от нафталиновой угрозы. — Я «за», — Мерви торжественно поднял руку с зажатой в ней пуговицей и чихнул. — Всё же у вас плохо убирают, маршал. — Зато меня убрали очень качественно, — пожал плечами Байонис. — Спасибо хоть, положили на место. Ну так что, молодой человек, вас интересует бублик? — Очень интересует, — кивнул Мерви. Было абсурдно, жарко и весело, как во время их посиделок с Эви. Пальцы нащупали замочек на коробке и аккуратно её раскрыли. Мерви ожидал увидеть какой-нибудь необычный предмет, который Байонис иронично называл бубликом, но там лежал самый настоящий бублик — в кучке осыпавшегося мака на подстилке из старой газеты. — И сколько ему лет? — прозвучал недоумённый вопрос. — Полтора года, даже меньше, — отозвался Байонис. — Если у тебя плохие зубы, пробовать не советую, впрочем, он для этого и не предназначен. Дай-ка сюда. И газету тоже. Мерви с улыбкой протянул ему обе загадочные вещи, предварительно стряхнув мак с газеты в коробку. — Когда я жил в Трематоре, — Байонис стал серьёзнее, — это были небезобидные предметы. Мальчишки продавали бублики и газеты, можно было перекусить, а заодно узнать последние новости. — Он повернулся набок и, опираясь на локоть, ловко сложил из газеты длинную бумажную птичку. — Трематора — отстойник. Туда стекается вся канализация Серебряного мира и варится в собственном соку: кто-то утекает дальше, но особо значительные элементы оседают, чтобы начать привольную жизнь. Полиция давно спряталась по канавам, и немудрено: там более двадцати банд на один город. С утра вместе с бубликом ты узнавал, кого убили за ночь. А за что убили — можно поинтересоваться у мальчишки, если он неглуп. В каждой банде складывали своих газетных «птичек». Это символ: их находили на трупах, в ограбленных домах, они влетали в окна тех, кому грозила скорая расправа, или просто означали, что надо явиться на условленное место. Как бы то ни было, обнаружить «птичку» в комнате сына — большой страх для родителей. — Байонис скривил губы. — Вот моя мать чуть сердечный приступ не схватила. Мерви посмотрел на бумажную фигурку, которая спланировала ему на колени и теперь лежала там, будто самая настоящая сбитая в полёте птица. Доводилось слышать, что маршал провёл свою юность в известной криминальной области, но сам он, как обычно, рассказывал об этом сплошные небылицы. — К чему я это всё говорю, — лицо Байониса разгладилось. — Когда правильно сложишь птичку и убедишься, что тут действительно свои, с того момента можно говорить откровенно. Повторяю, молодой человек: откровенно. Зачем вы сегодня встречались с Мэйлом Иушнице? Мерви почувствовал, что щёки начинают гореть, и быстро опустил взгляд. — Мы оба любим живопись… — Так я и знал, врать ты не умеешь. — А вообще-то это вы сложили «птичку», и вы её пустили, а я не подписывался ни на какую откровенность, — с каким-то детским злым упрямством сказал Мерви и одним движением поднялся, наблюдая, как газетная фигурка планирует с колен на пол. — Очень приятно слышать, — голос Байониса был сухим. — Вы свободны, молодой человек. Не забудьте свою пуговицу, и бублик можете забрать, он всё равно мне больше не пригодится.