Бутон горицвета

Pov Иорвет. Две недели назад. Шип манил. Такая простая, такая честная угроза была в нём, что я не мог противостоять глупому желанию уколоться, поглаживая ветвь розового куста. Таково моё вечное желание идти на осознанный риск. Слабо покачивавшиеся венчики алых роз Памяти казались мне то призрачными, то чёрными, как сгустки крови. В тенях леса не было спокойствия, их рябь мерцала и искрилась в холодном свете луны, еле пробивавшейся сквозь ветвистые кроны древних гигантов. Эта ночь была самой короткой из всех. В этот день праздновался Венец Лета, ну, да какое это имеет значение теперь? Боль отрезвила от неуместной сентиментальной задумчивости, но, всё ещё опьянённый ночными грёзами, я будто во сне посмотрел на собственную ладонь, растиравшую между пальцами выступившую холодную кровь. Потом со странным чувством потери и разочарования кончиками дрогнувших пальцев погладил чашечку лепестков. И уже после с прежним полным равнодушием глядел, как блестящая тёмная капля соскользнула с цветка и разбилась в синих сумерках о зубчатый лист розы, скатилась в темноту. Я повернулся спиной к застывшим в вечной неге мраморным влюблённым, осклабился бродяге месяцу… постарался отогнать образ горящих волчьих глаз с продольными зрачками, вспомнил о том, что тут гуляет ещё и Лето и пошёл проверять часовых. О том, что ни в одном действии за последнюю ночь смысла не было и на муравьиное крылышко, позднее старался не думать. Напрасно. По цепи форпостов пришло известие, что беловолосый ведьмак без видимых целей вышел на ночную охоту.

***

Pov Геральт. Две недели назад. Я как раз заборол Золтана в армрестлинг и угощал в качестве моральной компенсации его, а заодно — и всю компанию старых друзей — лишней кружкой тёмного крепкого, Лютик примеривался сострить что-нибудь эдакое с рифмой про двоих несостоявшихся висельников, когда… Мой медальон взбесился. Хмель толкал на подвиги, а разум, привыкший к неприятным неожиданностям, предостерегал от возможных глупостей. Я запомнил только недоумевающие лица вокруг, когда, никому ничего не объясняя, я вышел подышать на свежий воздух. Ненавижу трезветь. Но ещё меньше желаю последствий моего пьяного беспамятства. Где-то должна быть опасность, вот только… Вот только она очень далеко. Я посмотрел на ночное небо, сфокусировал взгляд на луне и вспомнил, что, да, у ведьмачьего медальона бывали периоды повышенной чувствительности. В такие дни, скорее — ночи, тот был способен распознать что угодно, не всегда понятное даже ведьмаку. То мог быть колдовской обряд, обыкновенный монстр-трупоед, место силы или даже человек-Исток. Всё противоестественное, что появилось с Сопряжением Сфер. Не знал и не знаю, что повело меня за пределы сонного Флотзама, понукало мной, как совершенной куклой-убийцей, пока уворачивался от атак эндриаг, только ощущение правильности моего пути сохранилось в памяти отчётливо. Ну, да насколько я знаю, все мысли, что приходят по пьяни, кажутся гениальными. Наутро каждый раз краснел бы, если бы умел. Но на этот раз меня протащило по всем терниям вредного старика бора так, что по мере приближения к неизвестной цели всякое опьянение выветрилось. Шуму при этом, как оказалось, наделал немало, так что эльфы с конечного места успели уйти. Передо мной снова оказались немые останки былого величия эльфской расы. Взойдя на холм близ водопада, я нашёл, что искал. Мне оно не слишком понравилось. У подножия статуи Эльдана и Симориль, под колючими ветвями роз Памяти еле слышно курилась и дымилась чёрная земля, а зрение выхватывало ползучее движение. Так в темноте самой короткой ночи в году на лунный свет явилось чудо. Опасное и зловещее. Ростку горицвета не требуется ни воды, ни солнечного тепла. Он проклёвывается только в ночь летнего солнцестояния, вырастая из капли крови несчастного человека. Я знаю об этом мистическом растении не многим больше, чем кметы-травники, приравнивающие его по силе к волшебным (несуществующим) цветам папоротника. Знаю лишь, что человек этот должен быть отчаянным гордецом, живущим одной мечтой, одержимым одной мыслью. Цветок подпитывается его жизненными силами, а при желании его можно обратить в источник земной энергии. Связанный такими узами, человек крайне уязвим. Уже догадываясь, что кровь здесь пролилась не человечья, что жизнь одного из скоя'таэлей теперь висит на волоске из-за прихоти случая, я совершил ещё один нерациональный поступок, второй по счету за ночь. Безотчётное чувство яростной досады на умение ввязываться в чужие жизни, усталость и мгновенное сомнение всецело завладели мной. Я уже собирался выкопать это недоразумение с корнем, но за вознёй пропустил всё, что творилось за спиной. Только когда наконечник стрелы упёрся мне между лопаток и ременных застёжек ножен, я вынырнул из моря неутешительно глубоких мыслей. Нельзя было делать резких движений.