Бутон горицвета

Pov Геральт. Две недели назад: мгновением позже. Не то чтобы мне никогда раньше не приходилось быть застигнутым врасплох, но вспоминать это чувство ой как не хотелось. Рефлексы подоспели раньше мыслей: метательный нож оказался в руке, а с разворотом торса и бёдер помчался на убой, но только расщепил древко стрелы у самого оперения. У самых пальцев в перчатке из шагреневой кожи, едва не выпустивших целую мгновение назад стрелу мне в бок. Йорвет, собственной персоной. Нож вместе с обрубком стрелы брякнулся о мелкие плитки, накрыв широким лезвием сруб на древке. Эльф лишь подался чуть назад, при этом, однако, рвано выдохнув. Посмотрел на валявшееся у моих ног оружие, сжал в кулаке обрубок — с пёстрым прямым оперением — и бросил его туда же. В молчании перехватил лук, огладил рифлёные сдвоенные плечи и будто в задумчивости положил ладонь на тетиву, гася её дрожь. Уставился в темноту — мне под ноги. Наконечник стрелы в виде листика блестел в чёрной траве, проросшей меж плит. Мои напряжённые зрение и слух улавливали во тьме полночного леса всякий шорох, но понять давали только о том, что Йорвет был со мной один.       Не может этого быть. А ежели мне вздумается порешить их командира? Залегла тишина. Не мёртвая, но смертоубийственная. Сказать, что ведьмаки не нервничают — значит сказать абсолютную правду. Они злятся, они закрываются в общении, прикрываясь «кодексами», совершают нерациональные поступки, но «нервничать»? — нет, параллельно с чисто человеческими переживаниями действуют механизмы, не подвластные ни одной из человечьих эмоций. Мной неотвратимо завладевает ярость. Так всегда бывает, когда холодный расчёт отступает за спину зверю, готовому прыгнуть. Расчёт высчитывает секунды, прочитывает многоходовку противника, отвешивает едкие комментарии и замечает то, до чего нет дела зверю. А зверь идёт наперерез, дышит, чует страх и испытывает боль. Зверь кидается, убивает, а расчёт укрывается в темноте за глазами и предаётся сомнениям. Как сейчас.       Что он делает, что он думает? Зачем пришёл один, да ещё и дал себя «обезоружить»? Мне прекрасно известно, что его возможности велики, но даже я не решусь судить, насколько. Конечно, он успеет достать новую стрелу, а я успею выхватить меч, но зачем начинать этот поединок? И, дьявольщина, почему я не могу оторвать взгляд от игры теней на его изувеченном лице? Цветок жарил мне обратную сторону черепа там, в темноте за глазами. Медальон не давал покоя своей дрожью и явно привлёк внимание эльфа. Плохо. Ни возьмись откуда возникло новое по своей сути чувство. Ярость новая, которая не была ни отчаянием, ни паникой, а просто настойчивым желанием забыть о прожитых последних трёх часах и оказаться в уединении своей комнаты на постоялом дворе. Не знать о проклятом смертоносном росточке, не мучиться мыслями о каком-то эльфе или низушке, который не в добрый час поранился. И не быть, в конце концов, на прицеле у предводителя самой бригады Врихедд, отъявленного убийцы. Убийцы, чьё прекрасное по рождению лицо искажено застывшей гримасой перенесённых боли и унижения, которые врезались в точёные черты лица и создали из него маску — бесконечные ненависть и презрение. А дальше было нечто. Его гораздо трудней и длиннее осмыслить, а тем более — описать словами, в то время как в одно фиксированное мгновение произошло всё и сразу: стоило мне подумать о «ненастоящести взгляда», только понять… как обширную темноту за закатывающимися глазами ожгло белой вспышкой боли, в висках засвистели иглы. Последнее, что видел и слышал — это шипение укореняющегося в моём меркнущем сознании цветка, шелест кольчуги под зелёным дуплетом и неровно ударившее сердце. Скоя’таэль внезапно оказался близко. Услышав над собой сбитую эльфскую ругань, я в болевом бреду улыбнулся и пошёл ко дну.

***

Pov Иорвет. Две недели назад: мигом раньше. Уже одно то, что Vatt’ghern никак не отреагировал на моё приближение, было неправильно. Он, по-прежнему, с открытой для удара спиной, возился на корточках с каким-то сорняком, явно усмотрев в нём особую ценность. Сначала я решил, что он, как и все вандалы-Dh’oine, пришёл разорять утратившие ухоженный вид кусты роз Симориль. Так странно — насколько неосознанно моя рука потянулась за стрелой к бедру, а вторая сжалась едва ли не до хруста в костяшках.       «Чего было ждать от человеческого выродка, какие надежды ты питал ещё там, на границе побережья и лесов Флотзама? Почему какой-то ведьмак может разочаровать тебя сильнее, чем ты есть на сегодняшний день?» Привычные интонации, привычный голос — циничный, озлобленный и безжалостный. И рассудительный. К этому голосу внутри головы я питал незамутнённую ненависть, оттого что он был мой собственный. Благодаря ему я выжил и, более того, выжил, не смешавшись с грязью. Но иногда… иногда так хотелось отринуть все его наставления, предостережения, принципы и глотнуть воздуху без мысли о том, что даже его у меня и моих соплеменников могут отнять люди. Стоило поступить так, как предписывал этот мой «дальний умысел» — обладатель голоса, часть меня, но, нет, не я весь. То есть, надо было скривиться и ждать, что будет дальше. И я с полным правом ослушался. В то время как Умысел беспристрастно созерцал происходящее, во мне поднимался гнев. И на гребне его волны была боль от того, что Белый Волк оказался таким как все, без надежды понять устремления и идеалы скоя’таэлей. Идея пристрелить легендарного ведьмака за одну розу Памяти неведомо как укрепилась в голове и уже распоряжалась моими руками, сжавшими родной лук и стрелу с фигурой в пяти саженях на прицеле. Ноги, которые, видимо, возможность словить от ведьмачьего меча рикошетящую стрелу не беспокоила, сами двинулись вперёд по замшелым плитам, контролируя каждый мускул. А вот удержать дыхание стоило неимоверных усилий. Вижу розы над беловолосой головой, невредимые. Что не так? Когда наконец дошло, что я возвожу напраслину, что Vatt’ghern так долго и бережно выкапывает с корнем какой-то росток, отступать было поздно. Вот наконечник стрелы ходит за спиной с двумя мечами, как пришитый, вот полторы сажени, вот пять шагов, два… зачем так близко-то?! Геральт разогнулся, как берёзки для казни на ремнях. И настолько же хлёсткой оказалась опасность, мелькнувшая беззвучной молнией у меня перед носом. За мгновение, одно смертельно опасное мгновение расклад перевернулся с ног на голову: убийца чудовищ стоит лицом ко мне в ожидании не известно чего и смотрит немигающим взглядом, от которого спина и плечи будто подёрнулись инеем. По рукам прокатилась мелкая дрожь, как от холодного ветра, но, к моей вящей гордости, непроницаемое выражение лица удалось сохранить. Только губы сжались после рваного вздоха. Круглому месяцу пора куда-нибудь скрыться — кто бы думал, что лунный свет может слепить? Оказывается, может, если всю его резкость сосредоточить на лезвии ножа, в полёте снёсшем мою стрелу и отбросившем её под ноги ведьмаку. Шаг назад, в тень колышущейся кроны, там спокойнее.       Отлично, меня разоружил Геральт. Я внутренне беспокоился, уязвлённый и взбудораженный. Кровь после секундной стычки вскипела, и иней с плеч мигом потёк холодным потом. И всё равно, даже после в некоторой мере «поражения», я не мог подавить странного чувства, отдававшегося сладостью в воздухе и на языке. Верно, это было благоговение.       «Ты впечатлён?» — Дальний Умысел саркастически скалился, пытаясь сдержать волну восхищения, сносившую заслоны из напускных безразличия и холодности. Кулак сжался, сминая оперение на обрубке стрелы, а потом со взмахом руки разжался. Звук, с которым дерево ударялось о камень и металл, был похож на звуковой эквивалент ощущения того, как я прикусил себе язык. Секундное промедление уже отсекает меня от возможности замять это недоразумение, но мне не до него — мой взгляд в промелькнувшее настоящее перетекает в вечность, темнота пред взором затуманивается, и вот уже мои руки ведут по дуге плеч, по насечкам и резьбе лука так же, как исподволь, с затаённым трепетом мой взгляд оглаживает тёмный силуэт.       Да, проклятье — я ещё как впечатлён. Обманчиво расслабленная поза позволяла игривым лучам месяца выхватывать не только крепления добротной брони, но и ленивую грацию машинальных движений. Ведьмак выжидал. А ещё явно был раздражён моим бестолковым поведением — в самом деле, что тут скажешь? «Эй, тут всё паршиво, но я не хочу, чтобы положение вещей во Флотзаме менялось, а тут ты под носом»; «Обеспечить мне твоё невмешательство может только твоя же смерть»; «Не трожь цветы, Dh’oine»? Тогда встал бы закономерный вопрос, почему я всё ещё не пытаюсь тебя убить.       «Сам найди ответ,» — измывается негодующий Умысел. Стоило отдать должное ведьмачьей выдержке. Однако игра в молчанку затягивалась, и враждебность во взгляде ведьмака рассеялась: её заменило что-то ещё. Внезапно до меня дошёл мучивший мои уши звук, источником которого оказался беспрестанно рвавший цепочку на груди ведьмака медальон. Я уже ожидал нападения эндриаг сверху, людей, да хоть утопцев из купальни под холмом! Но чего уж точно не ждал, так это того что вставший на изготовку Vatt’ghern бухнется на колени, как подкошенный. А стальная волчья голова с оскаленной пастью продолжила бряцать и трепетать. Меня впервые при виде падающего тела прошил озноб. В один прыжок, начисто забыв о всех своих внутренних спорах, я подскочил к Геральту и перевернул тяжёлое тело с бока на спину. Издав тихий хрип и слабо ухмыльнувшись, тот отключился. Как отрезало.       Ох, не верю я в такие спектакли, тут всё сумбурно и спонтанно, как всегда свершаются самые страшные дела в мире. А ведь мне и в самом деле страшно, и, чтобы успокоить мельтешащие косые лучи луны, мне приходится зависнуть над вальяжно распростёршимся бесчувственным ведьмаком. Бормочу бессмыслицу, мешая тихие мольбы с громкими проклятиями, грязный человеческий со Старшей Речью. Ну-ну, Gwynbleidd, не думал, что ты от пинты эля на пустой желудок свалишься в голодный обморок. От чувства беспомощности опять хочется искромсать всё внутри, как тогда, когда на мирные семьи моего народа напали люди. Снова посягательство на то, что может стать для меня ценным — тут Умысел встрепенулся — и того больше, стать мне дорого. Сердце не живо — не мертво, а колотится где-то в затылке, его гонг мешает мне сосредоточиться, заметить что-то. Я уже очень, просто безмерно давно не теряюсь во время боя, но все бои, что у меня на счету, они ведь всё — спланированные засады, летучие набеги, стремительные переправы, настигающие погони. Я никогда не умел защищаться и защищать. Первому я предпочитал укрытия и продуманные отходные пути, а второе… мое первое сражение я проиграл. Оно случилось, когда напуганным юнцом я вышел защищать родных и дом. И потерял всё в один момент.       А тут — кого от кого защитишь? От темноты — полуобморочного ведьмака, который с ней на «ты»? Только что ж он разлёгся, темнота убаюкала? — Вот уж нет. Внезапно знакомый, как баланс моих стрел, лес показался мне таким, как его видят Dh’oine Флотзама: тёмный, непроходимый, пугающий неизвестностью. Мой взгляд блуждал по окружавшей тьме, когда вдруг наткнулся на слабое свечение. Тихо под кустами роз, под которыми Геральт что-то нашёл, углем кое-что тлело. Стоило рассмотреть его поближе, если я хотел понять, что делал здесь ведьмак. Может, что-то да прояснится. Сидя на корточках, я обернулся за спину на звук не перестающего свои судороги и подёргивания медальона. Пожал плечами, затыкая свой Дальний Умысел за уголок сознания, и подполз к распростёртому телу. Нашел застёжку на цепочке, и, стараясь изгнать любые мысли о нынешнем положении — расслабленное лицо бессознательного Dho’oine напротив и несмешно короткое расстояние до него — забрал медальон. Волчья пасть вырывается и будто желает сожрать мою руку. Зажал считай украденную вещицу в кулаке и теперь ловлю чужое дыхание, вытащив из-под безвольной туши метательный нож. Лезвие клинка затуманилось едва-едва, но всё равно ощутимо тянет человечьим и краснолюдским алкоголем. Внезапно я пришел в то странное расположение духа, когда мрачные мысли ищут себе гибельное дело в голове, а лёгкие рвёт болезненный смех. В такие моменты моё лицо каменеет, и я не способен приподнять даже уголки рта, но сейчас я ни пойми почему втягивал воздух в ноздри с пронзительным свистом. Спокойствию не способствовало ни это, ни всё окружающее. С молчаливой усмешкой поиграл лунным светом на клинке у лица и горла ведьмака, следя за бликами на коже и ткани. Если бы я перерезал ему сейчас горло этим — я с некой брезгливостью покачал нож на ладони — никто из зрителей не нашёл бы в этом ничего предосудительного, а вот то, что я творил сейчас, могло вызвать вопросы и нарекания у всех членов моего отряда. Не то чтобы кто-нибудь из них осмелился мне перечить, но подрывать свой авторитет мне было нельзя. Это важно для всех нас, иначе их внутренний протест приведёт к тому, что от этого «нас» ничего и никого не останется. Я даже точно знал, на каком расстоянии и на каком именно дереве располагался пост дозорного, который самонадеянно рассчитывал подстраховаться и вогнать если что стрелу ведьмаку промеж глаз. Я махнул в ту сторону свободной рукой, запрещая. Потом развернулся и подошёл к прежнему месту, где курилась чёрная земля и мной замечен был странный огонёк. Стараясь не уколоться на этот раз, я раздвинул розовые кусты. Долго смотрел на то, что увидел, и недоумевал. Как семечко может так быстро дать всходы? Я ведь уже стоял сегодня на этом месте, и только луна сменила своё положение на небосводе. Ведь не мог я упустить из виду такое… или всё же мог? Вспоминая своё тогдашнее состояние, я поморщился, прикрыв глаз.       «Старик в теле юноши», грезящий наяву под звёздами. «Устыдился, да не раскаялся,» — ковырнул тут же вылезший не известно из какой впадины Умысел. Огрызаться на самого себя было ещё глупее, чем попадать в сегодняшнюю ситуацию, и я просто продолжил игнорировать. Не сильно получалось, и внутри я начинал закипать, что только мешало думать.       Что мы имеем? — Бесчувственного убийцу чудовищ, теперь уже дышащего полной грудью у меня за спиной. Так. Потом, неизвестную, язви её, чертовщину в земле, при виде которой ведьмачья цацка норовит сорваться с цепи, и всё без толку. Ну, а ещё, конечно же, я — командир бригады Врихедд, гроза Флотзама и прочее и прочее… который остался со всем Этим один на один. Да, ещё он боится потерять лицо хладнокровного убийцы перед своими подчинёнными, засевшими в кустах на расстоянии выстрела; боится в открытую проявить интерес к человеку. Человеку ли? А в прочем, не важно это, со мной такого всё равно не бывало много десятилетий.       Чтобы человеческая фигура не представляла собой лишь мишень, чтобы желание убивать без передыху схлынуло хоть перед кем-то, чтобы собственная боль прошлого не застила мне глаза? Нет, не было такого и нет, ни теперь, ни раньше… Я пресёк последние попытки себе солгать, в чём мне не мало помогла та часть меня, что наблюдала всегда со стороны, но знала и то, чего не заметить невооруженным глазом.       «А Объект просто спит, — заметила эта часть. — И долго он будет спать?» Дальше она заголосила о том, как неразумно будет пробовать наладить «человеческие» отношения эльфу с ведьмаком. Ещё дальше Умысел перешёл на Старшую Речь и выражался при этом так, что я даже нахмурился. Эльфское наречие не знало того разнообразия хулительных слов, что напридумывали Dh’oine. Вместо всяких слов я вогнал метательный нож в рыхлую землю у горящего ростка с листьями и усиками. Подумал и вытащил нож, не глядя на растеньице. Я оставил находку в покое и, чеканя шаг, прошествовал к спящему. Шаги — это то, что спасает меня от себя самого. Шаги — это… это действия, это бездумное продвижение вперёд. Если я иду, если я бегу, значит… я должен куда-то прийти. Как жаль, что расстояние до дрыхнущего ведьмака не было с равнину Понтара. Не успел самого себя поймать на желании не бежать, а сбежать, как задумался над совершенно другим. Насколько чуток сон… слух у мутантов?       Это не было оскорбление, а просто констатация факта, которым в людских селениях пугают детей. После испытания травами мальчишка должен был стать либо мёртвым, либо просто невероятно восприимчивым ко всему, что может спасти или погубить его на опасном поприще. Что ж, хороший ведьмак — живой ведьмак, это прямо пропорционально. Но если к хорошему ведьмаку подбираться, всё равно что к дремлющему камышовому коту, то я уже нарвался. Почему же он медлит? Очертя голову я решил подыграть ему. Я сел на землю и вернулся взглядом к ровному выражению на лице Геральта. Непоколебимое спокойствие отражалось на нём. Было в этом что-то устрашающее, ведь это нельзя назвать безымоциональностью. Хоть так и говорили о ведьмаках —бесчувственные. Но, наверное, уверенность в себе тоже эмоция. В таком случае, она заслуживала и моего уважения. Так или иначе, но я пялился на чистый лист, который непередаваемым образом отображал все мои скрытые мысли. Внезапно мне показалось, что Gwynbleidd нагло ухмыляется, хотя ни один мускул не дрогнул, а я не сводил пристального взгляда. Вот губы, сомкнутые в тонкую линию — бескровные? нет, вовсе нет, просто всю кожу ведьмака, что не была скрыта от от моего пытливого взгляда, покрывала какая-то особенная, матовая бледность, что отличала его от остальных смертных. Где-то на уровне подсознания восприятие этого факта само настраивало каждого против чужака. Но не сейчас, ведь я не «каждый». Возможно и даже наверняка, в минуты бодрствования каждое движение, каждая черта на этом исполосованном жизнью лице вселяла страх и источала молчаливую угрозу: только мигни не так, и взведенная пружина приведет в действие что-то куда более страшное, чем, скажем, пинок под ноги и горлышко в петельке. Шея. Да, шея. (Кажется, первая бритая, при виде которой руки не тянутся к ней, чтобы вдавливать кадык в горло. Варвар и убийца, могущий удавить тебя голыми руками? — На себя посмотри, Dh’oine-смерд.) Мощная, перевитая жилами и с крепкой сонной артерией, которая до сих пор не по зубам ни одной твари. Носящая на себе зажившие отметины от клыков и когтей, лёгкие свежие порезы выше ворота рубахи — это мне знакомо: колючие заросли моего леса. Не понимая, что делал, я стянул перчатку-наруч, протянул руку и стёр карминовые капельки с болезненно покрасневшей кожи. Я удерживал в поле зрения каждую подробность. Каждая черточка на лице, руках и клепаной броне ведьмака в ночной тьме будто вытесана на сетчатке моего глаза. Левая рука спящего всё-таки дернулась. Хотела сжаться в кулак, но замерла. Ага…       Где твой хвалёный самоконтроль, машина-убийца? Впрочем, чего стоит это его расслабленно неподвижное лицо… Я не стану портить тебе веселье, ведьмак. Во мне проснулось что-то ребячески безбашенное и оттого опасное. Для кого, это ещё предстоит выяснить. Оказывается, я не утратил чисто эльфийского жизнелюбия, хоть оно и переплавилось в жгучую и терпкую волю к победе во всём и со всеми! Да, я никогда ведь и не терял этого заветного азарта, это он выдергивал меня из трясины безысходности и поднимал сотни гордых эльфов на борьбу за достойную жизнь. Как я мог забыть о тебе, хмельное и яростное веселье? Не ты ли приведешь меня к смерти, но и разве не ты — всё моё стремление жить?       И почему, bloede Dh’oine, я вспомнил о тебе не раньше, чем какой-то проходимец-ведьмак затеял свою непонятную игру в «Догони меня, стрела»? «Почему это чувство, самое дорогое из того, что у тебя осталось, никак не связано с той же Девой из Аэдирна — самым прекрасным существом, средоточием света?» — это уже более относилось к Умыслу, который нужно было выкорчевать с корнем. Будет знать, как портить жизнь крамольными вопросами. А вот передо мной пролетел одинокий светляк, которому не место и не время в холодном ночном лесу. Его зеленоватый свет смешался с лунным и на мгновение придал лицу нагло не дрыхнущего Геральта мертвенную сухость и остроту. Всего мгновение, в которое веки притворщика чуть дрогнули.

***

Pov Геральт. Всё так же две недели назад.       Как, ну вот как избыть в себе человеческий рефлекс щуриться, когда можно заставить сузиться зрачки? Хотя, да, сужать себе зрачки под прикрытыми веками, да ещё и под наблюдением невесть что делающего рядом Йорвета. Плохая идея. Но я держался, сколько мог. Пробуждение было плавным, но кроме этого в нём не было ничего хорошего. Я смог контролировать сердцебиение, наверное, только к пятой минуте бодрствования, а до этого просто пытался побороть онемение во всех конечностях. Моя неподвижность поначалу была абсолютно не моей заслугой, а просто непреодолимая слабость растекалась по телу из позвоночника и головы. Чувствовать холод мозгами — это что за чертовщина? Да, я лежал на сыром мху и камне, но не впервой ведь? Откуда-то сверху, то есть, ближе к изголовью моего «каменного ложа», доносилось дыхание с присвистом. Эльф как-то неразумно поступает, — не убить, не скрутить, не сунуть носом в муравейник? Ведь у него были какие-то мотивы или планы на меня, если он попытался на меня напасть.       Постой, где он? — Вот засада, если он заметил цветок-паразит, — а он именно в той стороне — то уйти мирно и без допроса с пристрастием мне не удастся. И, холера, моё забытьё, оно ведь связано с горицветом. Что произошло.? Как оно действует? Смешно сказать, скоя’таэль ничего за спиной не замечал (как раньше — я); хотя контроль над телом вернулся ко мне ещё не полностью, удерживать в случае стычки буйного эльфа на расстоянии я смогу. Раздался странный металлический звук, немного погодя ещё один, похожий. Затем под подошвами сапог заскрипел песок: Йорвет развернулся. Его шаги были легки и упруги, вкрадчивы. Был великий соблазн всё рассмотреть снизу вверх, но я решил ещё немного полениться и побесить остроухого эльфа. Что ему со мной делать, если я не открываю рта и не оказываю сопротивления в пленении? Вот это мне бы хотелось узнать. Подождём и будем храпеть для пущей убедительности. Дальнейшее вызвало во мне неоднородную реакцию: когда на землю рядом опустился легконогий старик в теле юноши, а его взгляд принялся сверлить мне висок и, кажется, шею, я одновременно разозлился и повеселел. Его взгляд гулял туда-сюда, как по горам и взморьям, и в результате вывел меня из себя тем, что я ничего из этих гляделок, нападений, таинственного (ослино-упрямого) молчания не понимал. Если ко всему, что происходит в мире, можно подобрать вопрос-ответ ‚Кому-зачем это надо? ‘, то в действиях этого полоумного не было логики вообще. А ведь её нельзя не ожидать от действий лидера какой-никакой, но группировки — со всеми их благородными целями-то?! Рука с холодными тонкими пальцами стёрла все мысли, насовсем, и осталось одно недоумение против нарастающего желания удержать при себе эту холодную голую ладонь. Моя же левая рука дёрнулась в этом порыве прежде, чем я успел пригвоздить её к земле. Чужие пальцы только тихо мазнули по шее, отирая кровь с мелкой царапины, которая сильно жжётся уже некоторое время. Проклятие, при всей моей выдержке, при каком-то близком свете я зажмурился. И всё. На моём лице незаметно проявилась наглая ухмылка.  — Ты… — эльф помедлил, — не до конца проворачиваешь кисть.       О чём этот сумасшедший? Видимо, я тоже устал от трудностей жизни и малость свихнулся, но двое безумцев никогда не найдут общий язык, верно? Ах нет.  — Дай, я покажу тебе, — итак, вот он я, приподнявшийся на локте и мутно воззрившийся на эльфского придурка. Придурка с очень бархатистым голосом, по крайней мере сейчас, а не когда он надсадно спорит со мной и Роше. Придур… Командир скоя’таэлей обрубил эту мою неправильную мысль, развернувшись в прыжке в противоположную сторону из положения сидя: он вогнал мой же метательный нож в кущу из листьев в тридцати шагах (у него за спиной и над головой), и сук, удерживавший всю тучу зелени повалился вместе с нею вниз. Зазор между стволом дерева и оставшимся сучком был такой, что в темени и мне не разглядеть.  — У тебя Такое ночное зрение? — невольно выдал я. Да за такую демонстрацию силы и своего ножа не жалко.  — «Белки» на своем пути обскакали каждую ветку от Брокилона до границ Боклера, — со странной усмешкой ответил Йорвет. Он нагнулся и подобрал из-под моей спины свой наконечник. Зачем-то подал руку, и я, ухватив её с радостью, за которую стоило дать себе подзатыльник так же, как кто-то родной и мудрый в далёком детстве, поднялся с земли. Отряхиваться не стал — всё равно от меня несет экзоскелетной гемолимфой эндриаг. А вот на руку без перчатки из шагреневой кожи уставился с удивлением, узнаванием и жадностью.       Точно рассудком повредился. То-то мне на эльфских стрелах здорово спится.  — И знаешь что, я тебе позволю уйти отсюда без разъяснений что к чему и даю своё дозволение. Я только выгнул бровь на это «дозволение» — будто я у него спрашивал на что-либо разрешения.  — И на что? — голос охрип, а я это замечаю только сейчас.  — Бродить по округе сколько тебе вздумается: мои люди тебя больше не потревожат, — он остановил взгляд на мне и едва заметно сощурил глаз, в котором заплясало ещё что-то, кроме ночных бесов. Эльф продолжил, не замечая моего заворожённого взгляда. — И, раз ты на территории, где всем владею я… — ишь ты, серьёзный какой, — думаю, это твоё. А ведь окончил фразу не так, как начинал и не как хотел закончить. Он развернулся и пошёл прямиком к эльфской статуе, я за ним. Я указал на дымящийся росток горицвета и разрытую мной землю вокруг корешков, эльф же развернулся спиной (опять демонстрация из позиции силы?), кивнул, а повернулся ко мне уже с алым цветком.  — Я не рвал роз! — начал отпираться я. Но тот только грубо втиснул гладкий черенок шипастой розы мне в ладонь:  — Я имею на это право, — тихо и глухо произнёс он, круто развернулся на пятках и пошёл прочь стремительными шагами. Что «это» — рвать розы, посаженные ещё его предками? Или нет?  — Погоди! — бегать люблю вопреки годам, поджидать добычу — ещё больше! Но чтобы бегать, как мальчишка — за телегой? Увольте. В общем подобрал я эту забытую длинную перчатку, но ломиться в кроны леса, в которых легконогий остроухий скрылся, как растворился в воздухе, нет, это не по мне. Я застыл у края склона на холме, послушал удаляющиеся по толстым ветвям шаги и успокоился. Что же за кутерьму ты заварил, Аленькай Цветочек? Я с сузившимися от растерянной ярости глазами развернулся к цветку, который в свете бледнеющей луны окуривал алые розы сизым дымом.