Запутались нити Тьеррхельма

      — Ты снова идешь в театр? — спросила Мэгги, усаживаясь в кресло. Лицо ее, обычно живое, сейчас не выражало ничего. Роук не придал этому значения.       — Да, — улыбнулся он в ответ, вглядываясь в зеркало. Привыкнуть к человеческому лицу оказалось сложнее всего, и каждый раз, глядя в отражение, приходилось заново напоминать себе, что теперь он выглядит так. Надевая одежду человека, он напоминал себе, что это тело принадлежит ему, что всем этим он владеет.       — Почему мы больше не гуляем вдвоем?       — Ты можешь пойти со мной, — мужчина обернулся, подошел ближе к сидящей девушке. Она была так хороша в своем платье, словно изящная куколка, вроде тех, что он замечал в витринах магазинов. Кожа ее в слабом свете казалась фарфоровой, а неподвижность вполне могла напугать. Роук наклонился к ней и поцеловал в щеку, едва касаясь. Мэгги протянула к нему руку.       — Ты все время убегаешь от меня, — пожаловалась она, — совсем обо мне забыл.       — Это не так.       Он вздохнул, но предвкушение грядущей встречи было слишком сильно. Улица за окном уже потемнела и окрасилась редкими огнями фонарей, слышно было, как проезжают под балкончиками экипажи, как где-то неподалеку играет музыка.       — Может, останешься? — предложила Мэгги, и он в извиняющемся жесте сжал ее пальцы. Будь он уверен в том, что она и вправду огорчена, мог бы остаться, но юная колдунья едва ли могла обижаться всерьез. Он знал, что она спустится вниз, где мадам Лион устраивает вечерние чтения. И там все взгляды тотчас обернутся к рыжеволосой красавице, каждый будет заворожен ее голосом и движениями, будь то мужчина или женщина.       — Я обещаю, что скоро вернусь, — Роук выпустил ее ладонь и отвернулся.       Привычным жестом он поправил галстук, завязывая его широким бантом. Поверх жилета надел фрак — из плотной темно-синей ткани, почти черной. Ну вот, подумалось ему, теперь все вновь верной масти. Подхватив шляпу, он направился к дверям.       — Роук! — окликнула его Мэгги.       Он обернулся: девушка подалась вперед, хотя с кресла не поднялась. Пальцы ее вцепились в подлокотники, губы отчего-то дрожали. Мужчина ждал. Девушка открыла рот, собираясь заговорить, потом вдруг вздохнула и покачала головой.       — Нет, ничего… возвращайся скорее.       — Ну разумеется, — отозвался он и вышел.       Уже на лестнице он расслышал голоса: в гостиной на первом этаже мадам Лион начинала «Бурю» Шекспира, чтение порой прерывалось чьим-то звонким смехом. Уже спустившись, Роук мельком заглянула в распахнутую дверь: несколько дам расположились в креслах вокруг низкого столика, пара джентльменов беседовали у окна, на комоде своего часа ждала скрипка, еще не избавленная от футляра.       На тесных улочках Нового Орлеана было грязно, экипажи превратили проезжую часть в сплошную кашу из грязи и пыли, по обочинам, почти прижимаясь к домам, прогуливались парочки или друзья. Чуть ниже по улице вскоре начинались трущобы, около театра царила обычная возня.       Шумно было и в театре: зрители занимали места, переговариваясь и иногда ворча, что на приличный театр не хватает денег и приходится посещать места вроде этого. Но вскоре шум затих, а из потухшего было света начала вершиться история.       Джоан была прекрасна в любой из своих ролей: ее движения были преисполнены нежности и чистоты в образе Джульетты, она была печальной и манящей как Эвредика, а ее Психея сочетала в себе неукротимость фурии и невинность ангела.       После спектакля Роук по обыкновению отправился за кулисы. За долгие недели он успел познакомиться с труппой, знал в лицо и по имени каждого рабочего сцены. Порой он и сам помогал расставлять декорации, и теперь при встрече улыбался и пожимал руки. Крохотная гримерная Джоан больше напоминала кладовую, сквозь тонкие стены слышно было каждое слово в соседних комнатах. Сейчас из-за дверей доносились смешки и шум переодевания.       Замерев перед нужной дверью, Роук постучал. Ждать пришлось едва ли мгновенье, но и оно казалось вечностью.       — Роук! — молодая женщина впустила его внутрь и порывисто обняла. Он задохнулся, прижимая ее к себе, шепча ее имя и пьянея от невыразимого восторга.       — Ты была прекрасна, — признался он, и Джоан рассмеялась.       — Ты говоришь так всегда! Кажется, что угодно тебя порадует, — она не без труда вырвалась из его объятий и отвернулась к зеркалу, чтобы стереть остатки краски с лица.       Она уже успела сменить театральное платье на обычную свою одежду, на вешалке ждала своего часа накидка. Из-за стены доносился обычный шум, смеялись девушки. Джоан молча приводила себя в привычный вид, через зеркало иногда глядя на Роука — тот стоял, прислонившись к стене спиной, и терпеливо ждал. Вот молодая женщина уже потянулась к расческе, несколько раз провела ею по спутавшимся волосам, после отложила в сторону и потянулась за гребнем.       Театр все еще шумел, когда двое вышли через боковую дверь под ночное небо города.       — Как поживает твоя сестра? — спросила Джоан.       — Проводит вечера в гостях. Недавно мы навещали дом де Леграна, Мэгги обожает его дочерей, они пели и играли на фортепиано весь вечер. Сегодня она осталась дома, чтобы послушать чтение мадам Лион, мы снимаем у нее комнаты под крышей.       — Звучит чудесно. Я так давно ее не видела, показалось, будто я ей не очень нравлюсь.       — Она заботится обо мне, — улыбнулся Роук, — но знает, что мы предпочитаем проводить время наедине.       — Знаешь, в детстве я очень хотела иметь сестру… чтобы она была старше и всему могла меня научить. А младшую я бы сама научила чему угодно. А потом мама…       — Мне очень жаль.       — Я знаю, Роук, знаю! Прости, что вспоминаю обо всем этом…       Она вздохнула. Ветер донес запах моря — набережная была близко, а вместе с тем запахи рыбы и пряных специй. Звучала музыка — кто-то играл на скрипке. Джоан остановилась и вдруг тихо рассмеялась, а после обняла Роука за шею. Они нежно поцеловались.       — Иногда я так хочу уехать, — призналась женщина, — бросить театр, забыть этот город… как думаешь, есть ли место в мире, где счастливы все? Абсолютно каждый человек. Ты знаешь, что Жан уехал недавно? Он просто не пришел в театр, а потом оказалось, что решил покинуть город. Мари так плакала… она уже думала, что будет жить с ним. Да все расстроились…       — Если захочешь, мы можем уехать, — задумался Роук, — не знаю, где лучше… но мы можем перебраться во Францию или в Англию… хотя нет, Мэгги ни за что не поедет в Англию. Но где-нибудь в Провансе мы вполне могли бы жить. Что думаешь? Небольшой домик с лилиями в саду.       — Роук… Я бы погубила все лилии, да и ведь… у меня все всегда валится из рук. Ты даже представить себе не можешь, какая я неуклюжая, в самом деле. Только и получилась из меня посредственная актриска.       — Ничего подобного, — он отвел ее руки, которыми женщина закрыла лицо, и нежно поцеловал в уголок губ, — я уже говорил, что не встречал никого прекраснее тебя.       — Ты говоришь, словно в спектакле! — фыркнула Джоан.       — Только не смейся, но ведь все, что я знаю и умею, взято из книг и таких спектаклей.       Они гуляли еще какое-то время, немного разговаривая, но чаще просто держась за руки и наслаждаясь расцветающей весной. Играющий на балконе скрипач улыбнулся им, и мелодия сделалась нежной и вдохновенной.       — Хочешь сегодня остаться со мной? — спросила тогда актриса. Вместо ответа Роук снова ее поцеловал.       Джоан снимала комнату в одноэтажном доме на одной из нижних улиц. Вдова, хозяйка дома, почти не появлялась там, и ее спальня была обычно заперта. В небольшой комнате актрисы же царил некоторый беспорядок, пахло цветами, что стояли в кувшине на столе и забыто покоились на подоконнике. Из-за легких газовых занавесок проникал ночной воздух, без которого здесь было душно. Кровать была узкой и жесткой, но никто из двоих этого не заметил.

***

      За последние дни, что путники провели в лесу, значительно похолодало. Там, где недавний дождь оставил лужи, теперь поблескивал лед — еще достаточно тонкий и ломкий, но напоминающий, что зима не за горами. По ночам приходилось подбираться все ближе к костру, а отсыревшая одежда, казалось, совсем не грела. Благо, Лисс окрепла, и метка на ее руке из почти черной сделалась прежней, напоминая простое родимое пятно.       Черные птицы все еще следовали за небольшим отрядом, не отставая, но и не приближаясь настолько, чтобы можно было сбить их камнем. Порой казалось, что птицы эти вовсе сплетены из дыма, а не плоти.       Лес тем временем менялся, по едва заметным признакам давая понять, что близится человеческое жилище. Древесные стволы порой отмечены были зарубками, порой — пятнами краски, указывающими направление тем, кто понял бы знаки. Вскоре показалась и тропа — широкая и протоптанная, тронутая морозом. Роук прислушался, ожидая, когда различит звуки поселения, он легко мог представить, как поднимется лай собак, почуявших чужаков, как можно будет различить уже на выходе из леса гомон сельчан, стук кузнечного молота или ржание лошадей на конюшне. В деревне удастся пополнить запасы еды, и цель их путешествия станет еще ближе.       Но даже когда путники вышли из-под поредевшей листвы, вокруг расстилалась все та же тишина, нарушаемая лишь возней лесных обитателей.       Деревенька лежала впереди, располагаясь на равнине, обрывающейся у речного берега. Вернее, лежало то, что было деревней еще, наверное, несколько дней назад: теперь же от аккуратных приземистых домов остались лишь закопченные рухнувшие балки да горы пепла. Почернели заборы и те части стен, что остались стоять, а над ними, подвластные ветру, кружили хлопья серого пепла — словно неправильный снегопад.       — Что здесь случилось?! — Бэк побледнел, но ответить ему никто из спутников не мог.       Пожравший селение огонь давно уже стих, не оставив после себя ничего живого. В закопченных дворах глаз то и дело выхватывал останки домашней скотины — лишь пепел да обгоревшие кости. То же, что не успел доделать огонь, закончили чьи-то зубы: там, где животные не сгорели, трупы их были обглоданы диким зверьем, не почерневшая плоть зияла рваными ранами.       Путники медленно ступали по дороге, занесенной пеплом, ведьма подхватила на руки Лисс и прижала к себе, тихо прося не смотреть по сторонам. Здесь царила практически мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом шагов да шипением неожиданно выскочившей из-за завалов кошки, которая, осклабившись, тут же убежала прочь. Над крышами, что не обвалились, впереди виднелась верхушка колокольни.       За новым поворотом оказалась главная площадь. Прежде расчищенное пространство, служившее стоянкой для артистов или обиталищем торговли, ныне было занято тем, что осталось от жителей деревни. Пожар настиг их на месте, спалив кожу и мышцы, а почерневшие и обуглившиеся кости покрывали землю ковром, припорошенные пеплом, словно первым снежком. В центре площади из земли росли три столба, теперь обугленных, у которых виднелись человеческие силуэты. Пламя объело и их до неузнаваемости, сплавив плоть с деревом и лишив даже возможности понять, мужчины то были или женщины.       Роук замер, не в силах оторвать взгляда от этого зрелища, точно завороженный. В первобытном ужасе он едва ли мог пошевелиться, услышал, как за его спиной выругался Бэк. Парнишка отбежал в сторону, и его вывернуло.       — Что там? Что? — выдохнула Лисс, но голос ее прозвучал глухо: ведьма прижала девочку к себе, не позволяя обернуться.       От деревенской церквушки остался только остов и крыльцо, на котором виднелась еще одна горстка костей и пепла. Больше не было ничего — местом этим безраздельно владела смерть.       — Пойдемте, — выдохнул Роук и, ухватив Иву за тонкое холодное запястье, повлек дальше. Бэк поспешил за ними, и вскоре площадь осталась позади, хотя и казалось, что часть ее путники унесли с собой — увиденное едва ли грозило вскоре покинуть их головы.       Роук не хотел думать об этом, но мысли сами вились в голове: что случилось в этом проклятом месте? Селяне жгли ведьм… и, видно, хоть одна из трех действительно колдовством владела. Глупцы. Он-то всегда помнил давным-давно услышанные слова: нельзя обижать ведьму, сделанное зло вернется сторицей.

***

      Было далеко за полночь, когда Роук вернулся домой. Вопреки его ожиданиям, на первом этаже горел свет, а из гостиной доносились голоса. Он помедлил на пороге, но вошел: мадам Лион плакала, прижимая к груди какую-то из своих книг.       Пахло почему-то гарью — тянуло из соседней комнаты, служившей мадам библиотекой. Подойдя ближе, Роук окликнул женщину.       — Они все сгорели, — всхлипнула мадам и показала ему то, что прижимала к груди. Одна из ее драгоценных книг — только обуглившаяся до неузнаваемости. Хрупкие страницы превратились в пепел, от витиеватых надписей не осталось и следа.       — Что произошло?       — Должно быть, я забыла свечу там! Глупая, глупая… они все погублены, все мои книги! Как я могла… — она зарыдала пуще прежнего.       Роук принес ей воды, а после заглянул в библиотеку: кажется, на полках не осталось ни одной невредимой книги. Возникший пожар покрыл копотью стены и мебель, пожрал дорогие шторы и ковер… но с книгами он расправился вернее, не пощадив ни одного из дорогих томов. Роук почувствовал внезапную слабость — он ведь тоже любил эти книги, мадам Леон позволяла вдохновленному постояльцу брать что душе угодно, и он успел познакомиться с творениями Шекспира и Гете, Дефо и Свифта.       — Мы, конечно, все потушили, — всхлипывала хозяйка, — но было поздно… все пропало!       Роук не мог с этим не согласиться и не знал, как утешить мадам. Как мог, он уверял, что все поправимо, что полки заполнятся новыми книгами, но понимал: в сгоревшей библиотеке находились и ценнейшие экземпляры, равных которым больше не отыскать.       — И девочка… ах, она так расстроилась! Боюсь, она до сих пор плачет наверху!       — Вы говорите о Мэгги?       — Да, да! Твоя сестренка… такая чудесная девочка! И с таким чистым сердцем, она переживает даже больше, чем я, бедное дитя.       Роук оставил мадам, когда понял, что той стало немного лучше. С отяжелевшим сердцем он поднялся наверх: здесь царила тишина, ни один светильник не был зажжен. Он подошел к дверям спальни Мэгги и увидел, что те приоткрыты.       Девушка сидела за небольшим столиком, уставленным шкатулками и косметическими средствами, перед большим округлым зеркалом. Казалось, она готовится ко сну, уже облаченная в ночную сорочку и распустившая волосы. Но она обернулась, как только Роук шагнул в комнату, и мужчина увидел гримасу страха на ее лице.       — Ты наконец-то вернулся! — всхлипнула девушка и поднялась. Быстро преодолев половину комнаты, она обняла Роука за шею, прижавшись всем телом.       — Мэгги…       — Ты сказал, что скоро придешь, я испугалась.       Он отстранил ее и вгляделся в лицо, но сейчас девушка снова улыбалась. Роук отвернулся: о чем он, право, успел подумать… не мог же он всерьез решить, будто Мэгги имеет отношение к пожару! Его Мэгги!       Но он вспомнил, как милосердно обошелся огонь со всем в той комнате, кроме книг. Мэгги не любила книги: она не могла заглянуть в них и прочесть самостоятельно, но ее раздражало, когда Роук принимался читать вслух. Все это такая блажь, — говорила она, сплошная ложь без толики правды.       — Мадам Лион сказала, что ты очень расстроена, — тихо заметил мужчина.       — Она преувеличивает, — отозвалась колдунья, возвращаясь к своему зеркалу и берясь за гребень, — как и всегда. Глупая старуха думает, что мне есть дело до ее библиотеки.       — Когда ты стала такой жестокой?       — Жестокой? Роук…       — Расскажи мне, что случилось.       — Как пожелаешь. Ты ушел, а я спустилась вниз. Наша хозяйка читала и читала эти дурацкие стихи, Жозефина с Клаудией обсуждали своих знакомых, Валери принялась трясти меня, словно куклу: «ах, Мэгги, у тебя такие чудесные волосы», «ах, Мэгги, ты такая стройная», «ах, я слышала, что мадам Коллетт хочет женить на тебе своего сына»! Они все такие глупые, как только сами себя выносят?! А эти близнецы… не хочу даже говорить о них! Все это было так утомительно, а ты все не возвращался.       — И мадам Лион забыла свечу в библиотеке?       — Наверное, — Мэгги пожала плечами, — когда убирала свою книжку. Она бывает очень забывчивой, ты не замечал?       — Она всегда осторожна, когда речь идет о библиотеке. Она любила эти книги…       — Ну и что? Почему ты все это мне говоришь? Ты, что же, думаешь, будто я подожгла твои драгоценные книги?! — Мэгги обернулась, вскинув голову и поджав губы. Пальцы ее так и замерли, стиснув гребень — так, что побелели костяшки.       — Просто скажи, что ты этого не делала, — тихо выдохнул мужчина. Под ребрами пульсировало от чувства вины: как может он говорить так с Мэгги, как может даже сомневаться…       — А если это была я? — отозвалась девушка и поднялась, — что ты сделаешь тогда?       Он опешил. Мэгги приблизилась, медленно, склонив голову набок. Зеркала вокруг отразили ее — бесконечное количество хрупких рыжеволосых колдуний, приближающихся к Роуку. Бесконечное количество теней, что клубились вокруг.       — Так что, Роук? — тихо продолжила девушка, — ты скажешь, что я поступила плохо? Или забудешь, как всегда, когда я была маленькой? Отвернешься и никогда об этом не вспомнишь? Может, мне нужно лечь спать, а завтра проснуться и сказать, что я ничего не помню? Что я все та же малышка Мэгги, что любит сказки и сделает все, что ты скажешь?       Он все еще молчал. Даже когда она подошла совсем близко и коснулась его щеки, погладила, проведя кончиками пальцев вниз по коже.       — Молчишь… Ты пахнешь совсем иначе, чем вечером, знаешь? Пахнешь вином и проклятым театром. И той актрисой…       Роук отбросил ее руку и отступил в сторону. Зажмурился и покачал головой, силясь привести мысли в порядок.       — Как ты могла? — спросил он, не оборачиваясь.       — Как я могла… — повторила Мэгги и вдруг рассмеялась. Смех ее, сперва тихий, быстро сделался громче и наполнился ядом, — как я могла?! А ты?! Как ты мог?!       Он отшатнулся, но колдунья все равно поймала его руку — так, словно могла видеть его движение, и удержала. Ее пальцы оказались неожиданно твердыми и сильными.       — Как ты мог так со мной поступить?! — закричала она, почти завизжала, — ты оставил меня одну! Одну, Роук! Ты мне обещал! Ты сказал, что всегда будешь со мной! И ушел к этой шлюхе!       Она взмахнула рукой — той, которой все еще сжимала гребень, и мужчина ахнул от резкой боли. Прижал пальцы свободной руки к щеке: на них осталась кровь. Странное, прежде невообразимое чувство ужаса разрослось близ сердца, словно ядовитый куст.       Мэгги замерла — и вдруг отступила. Гребень упал на пол, а девушка сжалась и прижала руки к лицу. Казалось, ее внезапно охватило раскаяние.       Роук колебался чуть дольше мгновения, а после вышел из комнаты, оставив колдунью одну.

***

      По другую сторону деревни густой стеной вновь поднимался лес. Почти у самого его края раскинулось кладбище, дорога проходила рядом с ним, а после поворачивала к реке и шла вдоль нее.       Лисс больше ни о чем не спрашивала. Ива опустила девочку на землю, и та шла молча, только оглядываясь по сторонам. Бэк тоже долгое время молчал, а потом сорвался: вскинулся, поднял с дороги камень и запустил им в неугомонных птиц. Не попал и выругался.       Не беря в расчет кладбище, вид отсюда открывался хороший: прямо впереди бурлила река, блестящая в солнечных лучах, а за ней на другом берегу виднелись какие-то каменные руины, реденький лес, быстро сменяющийся скальными пиками, а еще дальше, в обманчивой близости — блестел Ледяной Предел. Снежные горные вершины вокруг уступали ему по высоте, да и выглядел Предел куда более угрожающе, словно неприступная ледяная крепость.       Внезапно повеяло угрозой: налетевший ветер пылью швырнул в лицо, а со стороны кладбища повеяло затхлым душком разложения. Наклонившийся было за очередным булыжником Бэк вдруг вскрикнул и отшатнулся. Роук посмотрел туда, куда тот указывал, но не сразу понял, в чем дело: в канаве под слоем вязкой грязи и рыхлой почвы едва ли можно было что-то различить…       Но «что-то» там было: какой-то бледный продолговатый предмет. Роук наклонился ближе, вгляделся: предмет этот на поверку оказался обрубком человеческого пальца. А стоило сапогом поворошить грязь, нашлось и другое: остатки того, что было прежде целой рукой.       — Не нравится мне все это, — выдохнул Бэк, — сперва пепелище, теперь это…       А Роук припомнил, как видел еще в деревне скотину, пострадавшую от чьих-то зубов или когтей… может быть, волки? — подумал он, но раздавшийся тут же вой не принадлежал волку. Он донесся со стороны кладбища — оттуда, где дальние надгробия почти уже скрывались в тени вековых деревьев.       — Только этого нам не хватало, — сквозь зубы процедила ведьма и подтолкнула Лисс ближе к Роуку и Бэку. Сама женщина завозилась с поясом, стала копаться в прикрепленных к нему мешочках и узелках.       — Что там такое?       — Трупоеды, — Ива выудила какие-то травы и быстро растерла пальцами. Воздух вокруг наполнился горьковатым запахом, похожим на полынь, — если повезет, они нас не почуют.       — Они? — выдохнул Бэк и тут же засуетился, проверяя свое оружие.       Путники направились по дороге дальше, но вскоре поняли, что удача оставила их: вновь послышался вой, а спустя секунду из леса завыл второй зверь, гораздо ближе, и вой слился в единый опасный звук. Сколько же их было, думал Роук, подталкивая девочку вперед. Он бы взял ее на руки, но и сам уже готовился обнажить меч. Ива обогнала его, когда мужчина споткнулся, запутавшись под тяжестью походных сумок.       Мельком обернувшись, он наконец увидел их — три изломанные тени, отделившиеся от лесной стены. Издалека их даже можно было принять за волков, но, к сожалению, существа приближались, позволяя заметить отличия: передние лапы их были куда длиннее задних, безволосое туловище бугрилось проступающими под синевато-бледной кожей мышцами. Головы их были похожи на морды крупных мастиффов, только куда злее — и совсем уж уродливее.       Роук успел скинуть сумки со спины и оглянуться — увидеть, как товарищи бегут к реке, как Ива на ходу рассыпает горсть зеленой растительной пыли. Никакого моста над бурлящей водой не было, только останки его — каменные глыбы, омытые водой за многие и многие годы.       Развернувшись, мужчина вскинул клинок — вовремя, чудовища были уже в считанных шагах от него. Вот первая тварь чуть изогнулась, припадая к земле, и выпрыгнула вперед. Роук успел отскочить, рубанул мечом туда, где пролетело существо, но лезвие лишь слегка оцарапало толстую кожу, а трупоед уже разворачивался, чтобы снова напасть.       Двое других держались поодаль, исходя слюной, и если бы Роуку хватило времени, он заметил бы тень недоумения на мордах: звери привыкли к несопротивляющейся и слабой добыче, этот же человек вертелся, выставляя перед собой колючую палку. Однако, голод брал свое, а от свежей пищи пахло во сто раз вкуснее, чем от мертвецов из разрытой могилы.       Роук вновь увернулся, когда чудовище бросилось к нему, и его меч в этот раз все-таки настиг цели: клинок перерубил одну из массивных лап, и из раны тотчас хлынула кровь. Чудовище жутко вскрикнуло и припало к земле. Собратья вторили рыком.       Теперь трупоед не спешил нападать, будто вдруг засомневавшись, стоит ли добыча таких усилий. Роук принялся медленно пятиться назад, не теряя тварей из виду. Он почти уже уверился в том, что чудовища передумали нападать, когда раненый монстр снова прыгнул. В этот раз мужчине не так повезло — он отскочил в сторону, но трупоед вцепился в плащ. Роука закрутило, он услышал, как рвется плотная ткань и потерял равновесие.       В падении он только выставил меч перед собой — это его и спасло. Трупоед, прорываясь к добыче, напоролся прямо на клинок. Лезвие вошло в грудь между передними лапами, и завозившийся от боли зверь лишь насаживался все глубже. Клыки клацнули в считанных дюймах от лица Роука, на него брызнуло слюной и кровью, руки едва выдерживали тяжесть повисшего на оружии монстра. Тот в последний раз дернулся и затих.       Но радоваться не было времени — Роук откуда-то знал, даже не видя, что двое других подбираются ближе, чтобы прикончить и павшего собрата, и его незадачливого убийцу. Мужчина вывернулся, сбрасывая тяжелую тушу в сторону, и увидел несущихся вперед чудовищ.       Он всегда думал, что в такие моменты перед глазами должна пронестись вся жизнь, как бывает в кино, когда время будто бы замирает, но сейчас Роук совсем ни о чем не успел подумать. А метнувшихся было к нему монстров неожиданно смело в сторону.       Роук обернулся: пока Бэк с Ивой почти добрались до берега, Ива остановилась. Вытянув обе руки перед собой, она что-то сказала, но слишком тихо, чтобы можно было разобрать. Роук не стал терять времени и побежал к ней, на ходу засовывая меч в ножны. Он услышал, как с ворчанием и тихим рыком вновь поднимаются звери, и шум их бега приблизился, но мужчина успел добежать до колдуньи.       — Ты… можешь… сделать… мост? — выдохнул он, согнувшись.       Ива не ответила. Обернувшись, Роук увидел, как чудовища вновь и вновь бросаются вперед, но будто напарываются на незримый барьер — и отскакивают, будто пораженные током. Ива не шевелилась, только меж ее пальцами словно молнии бились.       Ведьма коротко обернулась, взглянула на Роука. Она была бледной, даже те жалкие прежние краски сошли с ее лица, бескровные губы сжались в тонкую линию, но во взгляде читалось что-то такое… будто она хотела ударить, но не могла.       — Роук! — крикнул Бэк, и мужчина обернулся. Парнишка сумел довести Лисс к самому берегу, но дальше бежать было некуда… и у них над головами все вились проклятые птицы.       Да ведь он забыл! Совсем забыл! Роук и сам теперь хотел бы себя ударить. Он быстро сбросил плащ и призвал то прежнее, казалось, уже позабытое чувство — и желанная боль не заставила себя долго ждать. Крылья прорвали и кожу, и слои одежды, распахиваясь.       Спустя пару секунд мужчина был уже подле Бэка и Лисс. Одной рукой перехватил девочку — та послушно прижалась к нему, сцепляя руки за шеей, Бэк сам ухватился за протянутую руку, позволяя поднять себя под плечи. Их общий вес был невелик, всего-то ребенок и подросток, но казалось, Роук совсем отвык летать, сердце колотилось в груди, а мысли метались, словно стая распуганных птиц. И река оказалась неожиданно широкой. Беспокойный поток кружил и бился о камни, взрываясь брызгами.       Получилось, — подумал Роук и почти улыбнулся, опуская детей на землю на другой стороне, теперь каменные руины возвышались совсем рядом. Он снова взмахнул крыльями, чтобы вернуться за ведьмой.       Ива уже не могла стоять ровно, от ее рук поднимался белесый дым и исходил запах горящей плоти, а звери все отчаяннее кидались на невидимый барьер, разъяренные близостью добычи и ее недоступностью.       Роук лишь на миг опустился на землю, чтобы подхватить колдунью на руки — и тотчас же Ива ослабла, руки ее опустились, а чудовища вырвались вперед. Мужчине не хватило какого-то мгновения, чтобы увернуться, но подпрыгнувший зверь рванул когтями, распарывая крыло. Что-то порвалось, а что-то хрустнуло, и возникшая боль оказалась хуже любой, уже испытанной. С ней не сравнился бы десяток волчьих укусов, сотня глубоких ран.       Полет оборвался на миг, когда крыло отказало. Не успей мужчина подняться так высоко, в этом коротком падении он точно бы стал добычей.       Так близко, подумал Роук, взглянув за реку: Бэк махал руками. Мужчина удержался на высоте, взмахнул крыльями — и от боли руки едва не разжались. Полет был неровным — Роука вновь повело уже над рекой, порванное крыло попросту не могло двигаться так, как должно. Времени вдруг оказалось так мало, его едва хватило, чтобы сделать единственно верную вещь: мужчина перевернулся в полете и прижал ведьму к себе, за считанные мгновения перед тем, как спиной обрушиться на побитые водой камни.

***

      Он еще не успел проснуться до конца, когда стройное тело скользнуло в его постель и прижалось ближе. Под тонким одеялом девушка прильнула к нему, такие знакомые осторожные пальцы прижались к его обнаженной коже, скользнули по плечу, быстро опустились к животу.       Роук поймал их и наконец проснулся.       — Что ты делаешь? — он едва мог понять собственный ужас. Мэгги приподнялась — он легко чувствовал очертания ее тела сквозь тонкую ткань. Колдунья легко высвободила свою руку и погладила его по щеке.       — Ты был прав, — ее дыхание пахло вином, а волосы — цветочным медом. Мягкие губы прижались к его щеке, и поцелуй заглушил сказанное. — Я поступила ужасно, я не должна была сжигать книги, ты ведь их любишь. Но я так скучала по тебе, Роук, мой Роук…       Он отшатнулся — и скатился на пол, притягивая одеяло к груди. В ореоле пробивающегося из окна света легко было разглядеть фигурку колдуньи, скромно замершей на кровати. Роука затошнило.       — Что не так? — сладко прошептала девушка, — разве ты не этого хочешь? Я поняла… наконец-то я поняла, зачем тебе нужна эта актриса. Ты больше не ворон, а живой человек. Мужчина… позволь мне дать тебе это.       — Прекрати…       Слова застряли в горле. Худшая, хоть и наиболее разумная часть его разума послушно напомнила обо всех тех вещах, что так пугали его прежде. Все остальное в нем кричало от неясного и едва ли выразимого ужаса: это была его Мэгги, та, которую он называл сестрой, которая прежде была ему словно дочь. Теперь же она поспешно стаскивала ночную сорочку вверх.       Он отвернулся. Щека еще ныла: он видел в зеркале, что удар гребнем оставил на коже четыре тонкие ссадины. Они заживут быстро и не оставят следа, но какая-то часть его сердца словно бы умирала сейчас.       — Ты… скажи, разве я не прекрасна? Они говорили, что я краше всех на свете. Как королева из сказки… помнишь ту сказку? Мне нравятся зеркала, Роук, ты ведь знаешь. Когда ты засыпаешь, я снимаю всю одежду и становлюсь среди зеркал. И спрашиваю: зеркало-зеркало на стене, кто всех прекрасней…       — Прекрати! — он сорвался на крик. Закутавшись в одеяло, мужчин отступил еще дальше — к стене, все еще не желая ни смотреть на Мэгги, ни слышать ее. Внутри забурлило чувство — едкое и больное, от которого захотелось не закричать, а завыть, закрыть голову руками и просить прощения у всех зримых и незримых богов за то, что он создал.       — Роук? — в голосе зазвучала боль. Он услышал шелест ткани, затем скрип кровати, и вот уже Мэгги приблизилась к нему. Пальцы ее легли на его плечо — так, как потом ему часто снилось.       — Я… я думала, что ты этого хочешь, — прошептала она, — что так ты меня не бросишь. Никуда не уйдешь… Скажи… ты теперь… ненавидишь меня?       Он прижал ладонь к губам и зажмурился. Боль рвалась изнутри, но он сам не знал, во что она превратится: в ядовитые слова или в мольбы о прощении. Мэгги прижалась к его спине щекой, потом губами — поцелуй показался ему холоднее льда и больнее удара кинжалом.       — Ты прав, — выдохнула девушка, — я ужасная… я совершенно ужасная. Из-за меня ты потерял небо, твои крылья… все из-за меня…       Он все-таки обернулся: Мэгги уже металась по комнате, словно пташка в клетке, прижав руки к голове. Губы ее шевелились, движения потеряли всякую легкость и казались резкими и ломкими, словно у марионетки. Вдруг она остановилась, повернула голову к нему — и Роуку показалось, что по щекам ее из-под ленты течет что-то черное, — а спустя мгновение выбежала из комнаты.