Запутались нити Тьеррхельма

      Ей думалось: такие моменты выпадают в жизни нечасто. Когда тревоги и страхи отступают, когда чувствуешь себя одной единственной в целом мире — и в безопасности. В воздухе пахло подступающей грозой, капот под спиной еще хранил дневное тепло.       — Знаешь, как называется то созвездие?       Она проследила за вытянутой рукой Вепря, вгляделась в слабо поблескивающие только-только проявляющиеся звезды у самой границы плывущих туч.       — Не-а, — призналась она. На миг ей стало почти совестно, ведь вся ее жизнь, вся вселенная вдруг сузилась до масштабов этого мгновения и нескольких сияющих точек в вышине.       — Я тоже не знаю, — вздохнул парень, и Кессиди не смогла удержать смешок. Смех вместе с теплом зарождался где-то в грудной клетке, согревал лучше теплого капота машины. Вепрь нащупал ее руку на красно-буром металле и сжал. Спустя мгновение пальцы сдвинулись выше и мягко прижались к запястью, где под кожей пульсировал пульс.       — Ты ведь никогда не уйдешь? — спросила Сид и повернулась к парню. Он посмотрел в ответ — долгим взглядом, будто выискивая что-то в ее собственном лице, пытаясь найти какой-то ответ.       — Пока бьется твое сердце, — пообещал он, и девушка улыбнулась.

***

      Нет, думала Кессиди, это глупо.       Она замерла перед зеркалом, обеспокоенно вглядываясь в отражение, прижимая обе ладони к груди и чувствуя, как бьется под кожей жизнь. Все ее тело покрывали узоры черной вовек несмываемой краски: оплетали кружевом шею, покоились подобием ожерелья на плечах и ключицах, сплетались узлами магии на груди и животе, на бедрах. Браслетами обхватывали запястья и лодыжки.       Что-то билось — она чувствовала это и не сомневалась, что разрежь она кожу и мышцы, раздроби кости, сердце бы нашлось — алое, пульсирующее, прогоняющее кровь по венам. И все же… почему она вдруг так явственно ощущала, что лишена его?       Божества злы, подумалось девушке: явился, чтобы позлорадствовать, чтобы заставить усомниться. Таково его оружие? Влияние? Его способ держать под контролем могущественнейших ведьм?       Он сделал ее прекрасной, такой, какой даже в самых смелых своих мечтах Кессиди не могла представить: шелковая кожа, лицо без признака болезни или слабости, с тонкими нитями чернильных цветов на скулах. И волосы… снова длинные, только теперь прямые и белые, как только выпавший снег.       И что-то сделалось со всеми ее чувствами. Зрение стало дальше и яснее, слух — острее… и появилось тепло под ребрами, чувство свернувшегося внутри зверя, готового сокрушить врагов.       — Удивлена переменам?       Кессиди обернулась на звук голоса. Ее гостья прикрыла за собой дверь и подошла ближе, неся новую одежду.       — Лима…       — Мы все были когда-то на твоем месте, — напомнила Черная Сестра.       — Ты хорошо это помнишь?       — Такое не забывается, — женщина улыбнулась и развернула ткань: черное кружево и поблескивающий тонкий шелк, серебрящиеся почти невесомые цепочки и ленты… и медальон, как у прочих сестер, из серебра и магии, расчерченный рунами, которые теперь стали Сид понятны.       — Почему ты пришла? — спросила девушка, — то есть… я рада тебя видеть, но почему? Так полагается? Я думала, служанки принесут одежду, как прежде, или что будет очередной ритуал.       — Очередной, — повторила Лима, — мы проведем в Проводы, на границе жизни и смерти. Тогда узнаем, кто станет Первой, каков наш новый порядок. Узнаем, каков твой дар.       Кессиди нервно улыбнулась и вновь обернулась к зеркалу. Лима сама надела на ее шею медальон, а после помогла облачиться и в платье. Теперь я совсем другая, — думала Сид не без мстительной радости, и магия шевельнулась под кожей, приятная и тягучая.       — Ты чувствуешь? — шепнула Лима, становясь позади, перехватывая ее руку и ведя пальцами по запястью, вдоль кружева и чернил на коже.       — Да… — выдохнула Сид. Магия шевелилась, ворочалась, как пробуждающееся животное, и от этого становилось тепло и приятно. Лима вела пальцами дальше, будто следя за током колдовства под кожей, и Кессиди тихо вздохнула, наслаждаясь неожиданной лаской.       Пусть это длится вечно, подумалось ей, пусть остается неизменным это тепло, это наслаждение. С ее пальцев сорвался чернильный дым, он же заклубился у самый ног, и разум вдруг взорвался сотнями голосов, вернувшихся или вновь обретенных.       Разве это не прекрасно? — шептал призрак у самого уха, — вся эта власть и сила… Теперь ты способна на все.       И никто у тебя этого не отнимет, — продолжил другой, прохладным дыханием лаская шею, — а если захочешь чего-то, только протяни руку и возьми.       Это твоя судьба. Теперь ты дома, Кессиди, теперь ты с нами, и мы никогда тебя не покинем.       Она закрыла глаза и откинула голову назад, почувствовала, как Черная Сестра обнимает ее за талию, нежно поддерживая, пока магия разливалась по телу, отогревая и исцеляя каждую клеточку.       — Это навсегда? — тихо выдохнула Сид, приоткрыв глаза, повернувшись к женщине. Лима улыбалась и смотрела так, как могла бы глядеть сама смерть перед тем, как забрать с собой.       — Да, Кессиди, это навсегда.       Сид тоже улыбнулась и потянулась к ней, накрыла губы Лимы своими. Голова закружилась, как от глотка самого крепкого вина, и магия забурлила, проливаясь в мир, наполняя комнату переливами дыма и серебристых искр. Она могла бы сейчас сделать все, что угодно, поняла Сид, все теперь было ей подвластно. Лима ответила на поцелуй, позволила обнять себя за плечи, скользнуть пальцами под тонкую ткань платья и после потянуть вниз.       И какой смысл был одеваться, думала Кессиди много позже, когда обе они лежали в кровати среди прохладного шелка и мягких пушистых одеял. Черная Сестра гладила ее живот, покрытый вязью колдовских знаков, Сид же прикрыла глаза, нежась в этой ласке. Медальон холодил ей кожу, покоясь между грудей, под кожей угасали отголоски испытанного наслаждения.       И все-таки, думала она, сердце мое на месте. Ведь чувствую же я радость, и поцелуй был приятным и сладким, и удовольствие заставило участиться пульс… что бы ни забрал чародей, он был прав: нет никакой разницы. Может быть, он вообще меня обманул и не взял платы? Ведь с Блэквинга он ее не взял.       Эти мысли успокоили ее, а объятия Черной Сестры окончательно согрели.       — Что будет дальше? — спросила Кессиди с лукавством, — что меня ждет? Уроки магии? Ты научишь меня творить заклинания и варить зелья?       — Ты сама всему научишься, — пообещала Лима, — медальон соединяет тебя с силами всех когда-либо живущих сестер, и все их знания и умения теперь тебе доступны. Пройдет пара дней, и все ответы всплывут в твоей голове.       — Значит, теперь я всемогуща, — подвела итог девушка и дождалась, когда сестра подхватит ее смешок. Лима погладила ее по щеке, придвинувшись, снова поцеловала в губы. Страсти не было, и нежности тоже — только ощущение собственной власти и вседозволенности.       И все-таки про Черных Сестер правду говорят, вдруг вспомнила Кессиди слова бывшего друга в трактире и беззвучно рассмеялась.       Скрипнула дверь. Заглянувшая было прислужница раскраснелась и вынырнула обратно. Лима хмыкнула и поднялась, на ходу набросила платье и зашнуровала под грудью. Кессиди не мешала, раскинувшись на кровати и смакуя момент. Если бы в тот последний ее вечер на Земле кто-то сказал, что однажды ей лежать на меховых одеялах, слыша шепот духов и чувствуя движение колдовства под кожей, что ей целовать одну из могущественнейших ведьм — и самой быть такой же… наверное, она бы не поверила и решила, что это дурная шутка.       — Ты можешь делать все, что захочешь, — напоследок добавила Лима, — здесь нет для тебя закрытых дверей.       В кои-то веки, подумала Сид и рассмеялась в голос, едва снова оказалась одна. Да, это чувство было прекрасным, опьяняющим. Ей захотелось найти этого дурака Блэквинга и рассмеяться ему в лицо: взгляни, чего я добилась, посмотри, какой стала.       Ты хочешь узнать, где он?       Сид села, подтянув под себя ноги, прислушиваясь к шевелению магии и тихим голосам. Да, она хотела узнать, хотела посмотреть на него: где он теперь, мерзнет в лесу? Обзавелся ли новыми шрамами? Уязвлен ли ее побегом?       В руку ее легло небольшое ручное зеркало — быстрее, чем девушка успела того пожелать. По гладкой поверхности застелился дым, а спустя миг отражение очистилось, явив раннее утро: Ричард спал в какой-то земляной яме, закрыв глаза и нахмурившись, пальцы его сжимались и разжимались, губы беззвучно шевелились. Он постарел, думала Кессиди, седина показалась в волосах и отросшей бороде, лицо изуродовал глубокий багровый шрам.       Где теперь вся его красота и богатство? Глупец.       Она накрыла зеркало ладонью и выпрямилась, надела платье, расчесала волосы, не чувствуя ни малейшего укола совести: так и должно было быть. Это ее место, ее мир, за который она готова была заплатить чем угодно. А Блэквинг здесь чужак, незваный гость — вот и мерзнуть ему в лесу среди разбойников и бродяг.       А ты разве не бродяжка? — шепнул осторожный дух, касаясь дыханием затылка.       — Нет, — в полный голос отозвалась девушка, — я там, где и должна быть. И голоса вернулись ко мне, а значит, я никогда уже не буду одна, никто мне не навредит.       Никто меня не предаст, — мысленно добавила она, — ведь нет никого, кто был бы сейчас важен.       Тот день она провела, блуждая по башне и прислушиваясь к голосам, знакомясь ближе с собственной обретенной силой. Каждая дверь открывалась перед ней, позволяя заглянуть в помещения, в многочисленные залы и библиотеки, кабинеты и галереи.       А ночью ей снилось, что она сидит на каменном троне в замке теней. У ног ее стелились покорные тени, а Черные Сестры сидели на ступенях ниже, готовые выполнить любой приказ. У подножия трона копошились люди, бедняки и бродяги в выцветших и расползающихся одеждах, они сновали туда-сюда и катались по полу, словно шуты при ее дворе. А за ее спиной стоял улыбающийся Сотворитель в маске палача, готовый свершить казнь по ее воле.       В поднявшемся шуме к ее ногам вытолкнули человека, которого она не сразу узнала: он был бос и совсем сед, с изломанными и покореженными крыльями, покрытый грязью и засохшей кровью.       «Это то, чего ты хотела?» — спросил он, подняв голову, глядя ей в глаза, и Сид чувствовала, как под кожей разливается ни с чем не сравнимое удовольствие.       «Да», — улыбнулась она ему, — «но теперь я хочу еще одно: твою голову.»       Сотворитель спустился вниз, обнажая меч, улыбаясь, с каждым шагом трансформируясь и меняясь, пока у подножия трона не оказался тот самый демон, что предлагал ей всю эту власть. Он взмахнул мечом — и обезглавленное тело повалилось на каменный пол. Демон нагнулся за головой и поднял, держа за седые волосы.       Кессиди задохнулась от ужаса и сжалась: на нее смотрело ее же лицо, застывшее маской смерти, а со среза на шее капала кровь, быстро заливая ступени.       «Это неправда», — выдохнула она и забралась на трон с ногами, но кровь все текла, поднимаясь по ступеням, подчиненная чьей-то ужасной воле, а Черные Сестры вдруг повернули к ней свои бледные лица и зашлись каркающим хриплым смехом. И откуда-то сверху вдруг слетел белый, как снег, ворон и взглянул на нее подслеповатым глазом.       — Проснись, — каркнул он, и она открыла глаза.       Утром за ней пришла Лима, и Кессиди пошла за новообретенной сестрой, примечая, как послушно сумрак ложится им под ноги, как пламя горящих свечей на стенах так и льнет ближе.       Черная Сестра вела ее вниз, обходя каждый ярус против часовой стрелки, словно спускаясь по бесконечной винтовой лестнице. Перегнувшись через перила, на любом из этажей можно было взглянуть вниз — туда, где в самом низу лежал каменный бассейн, теперь столь же спокойный и неглубокий, как в первый раз. Только теперь Сид могла разглядеть, как по тонким желобках, исходящим от бассейна, вода течет меж каменными плитами, пропитывая башню.       Даже спустившись на нижний этаж, девушки не остановились и прошли дальше — в коридор, которого, Кессиди могла бы поклясться, прежде не было. Они шагнули меж изломами каменных плит и снова начали спускаться — ниже уровня моря, туда, откуда веяло прохладой и запахом ладана. Теперь Кессиди разглядела тянувшуюся на стенах резьбу.       — Что это? — спросила она, прижав пальцы к поверхности камня, на ощупь горячего и будто пульсирующего.       — Наша история, — ответила Лима, — и история всего мира.       Над ладонью Сестры возник вдруг огонек, который девушка поднесла ближе к стене. Рисунки в камне чередовались с долгими линиями рун, повествующих о создании храмов с помощью магии, о том, как основание храма сплеталось из нитей мира, как древняя сила оказалась заключена в этом плетении, чтобы наделить могуществом божьих избранников. Там были изображены многие и многие из Черных Сестер — те, кто уже жил и кому жить было предначертано.       — А кто это? — спросила Сид вновь, глядя на повторяющиеся вновь и вновь изображения существ в ореолах магических нитей и коронах из солнечных лучей.       — Сотворитель и боги древнего мира, поверженные им и обращенные в камень.       Чем ниже спускались сестры, тем удивительнее казалась башня: камень казался здесь тонким, и в самом деле превращаясь в стекло, в глубине которого что-то сияло и двигалось. Может, догадалась Сид, это лишь тени снующих под водой существ. Казалось, здесь храм становился отражением самого себя, возвышающегося над поверхностью воды.       Зал, в который привела ее Лима, спускался вниз подобием колизея, чтобы в конце концов утонуть в темноте. Стены здесь, все так же изрезанные письменами и рисунками, хранили в своих нишах многочисленные шкатулки и ларцы, урны из черного стекла и плетеные терновые корзинки. Многие ниши были пусты, в каких-то лежали вещицы и вовсе странные, почти стершиеся в пыль.       — Здесь хранится память обо всех ушедших Черных Сестрах, — тихо объяснила Лима, и сорвавшийся с ее пальцев огонек полетел вперед, освещая зал.       — Их медальоны? — догадалась Сид, оглядываясь.       — Не только, — Лима шагнула вперед, приблизилась к одной из ниш и бережно подняла тонкое ожерелье с подвеской в виде паука, — здесь хранится и память о них, заключенная в воспоминания. Каждая из нас может сплести из своей памяти вещь, полную магии, и оставить здесь в память об умерших.       Кессиди подошла ближе и пригляделась к ожерелью — оно было цельным созданием камня и колдовства, казалось, что в нем что-то бьется, пульсирует, совсем как в стенах вокруг. Девушка осторожно прикоснулась к нему кончиками пальцев и почувствовала на языке вкус меда, перед глазами ее на миг вспыхнул образ усыпанной цветами поляны, по которой бежали, смеясь две девочки.       — Это твое, — догадалась Сид, и женщина кивнула, не поднимая глаз, нежно погладила холодный камень и уложила вещицу обратно в нишу.       — Теперь ты знаешь, откуда мы черпаем силу.       Кессиди отвернулась, вкус меда сменился горечью полыни во рту, и ей стало не по себе: это место, подумала девушка, точно склеп, в котором живым нет места. А разве ты жива? — шепнул один из голосов, — разве ты не утонула в колодце под вспышками молний?       — Почему ты привела меня сюда?       — Это традиция. Каждая из нас должна…       — Это понятно, — оборвала ее Сид и поймала за руку. Почувствовала, как под кожей женщины бьется пульс и как магия бежит по венам, смешавшись с кровью. Лима поймала обращенный к себе взгляд.       — Почему именно я? — догадалась женщина и прищурилась, — ведь я привела тебя в храм, Кессиди. Я верю, что в тебе будущее, что тебе суждено было стать одной из нас.       — Спасибо.       — Пройдет время, прежде чем ты поймешь, как важно Сестрам сохранять целостность, как важны эти узы, — вздохнула женщина, — наш мир близок к гибели, неверный шаг любой из нас может ее приблизить.       — Я понимаю, — выдохнула Сид, и эта ложь далась совсем просто.       Лима потянула ее вперед, вдоль многочисленных ниш с медальонами и памятными вещами, вдоль каменных перил, за которыми плескалась тьма. Но Сид казалось, что именно она ведет вперед, а сестра следует за ней безмолвной тенью.       Сердце, — напомнил ей голос, — что чувствует твое сердце?       — Лима…       Черная Сестра остановилась, обернулась к ней.       — Все это правда? Это не сон? — спросила Сид, приближаясь, вглядываясь в глаза цвета стали, вылавливая в них признаки лжи или угрозы, — ты не исчезнешь?       — Если это и сон, — тихо отозвалась женщина, — то бесконечный кошмар.       Этот поцелуй был опасным, от него с кожи сорвались искры, а объятие сделалось крепче. Губы Черной сестры казались мягкими и нежными, а на вкус были как горчащий пепел.       Ничего, — подумала Сид после, — мое сердце не чувствует ничего.       И ей вдруг захотелось проснуться.

***

      — Это последняя остановка, — пообещал Вепрь, ковыряясь ключом в замке. Сид молчала и просто ждала, эта поездка вдруг показалась ей дурным сном. Плечо оттягивал рюкзак, набитый остатками их скудных припасов в виде салфеток и коробок с хлопьями. Руки обнимали початую бутылку молока, купленную в фермерской лавке на въезде в городок.       Здесь, кажется, вообще не слышали о такой штуке, как полиция. Городок состоял из мотеля и пары десятков домов, да еще лавки с едой и автозаправки, дальше которой едва ли многие заезжали в Колдгрэйв-хилл.       Мотель сманил их двоих обещанием кровати, в которой можно выспаться в полный рост, а еще душа и приличного туалета. Ну и что, что матрас на кровати оказался поеден плесенью, а вода из крана текла только холодная и с оттенком рыжины.       — Осталось чуть-чуть, — напомнил Вепрь, показывая Сид карту. Кружочек, отмечавший конечную цель их путешествия, на бумаге располагался неприлично далеко от них.       — А что будет дальше? — спросила Сид ночью, силясь согреться после холодного душа в объятиях одеяла и самого Вепря. Тот лежал позади, обнимая ее за талию, согревая ее ноги своими. Теплый, думала девушка, какой же он теплый. И живой.       Казалось, ей самой никогда не сделаться настолько живой.       Никогда, — согласился чей-то тихий шепот перед тем, как Сид выкрутила «призрачное радио» до минимума.       — Мы будем жить вместе, — пообещал парень, — в домике на берегу, чтобы море всегда было рядом, бескрайнее. И мы сможем уплыть, если станет страшно. Нас никто никогда не найдет.       — А если нас найдут?       — Я никому тебя не отдам. Я люблю тебя, Сидни, я очень сильно люблю тебя.       — Знаю, — выдохнула она в темноту, — я… я тебе верю.       Засыпая, она не расслышала его тихий почти разочарованный вздох.

***

      Теперь Кессиди шла в круге, одной из чернильных теней, подчиняясь движениям странного танца. Сестры кружились вокруг нее, и магия выплескивалась из распахнутых рук, словно вода из рукавов в детской сказке. Клубился чернильный дум — и разносилось пение.       Медальоны в нишах сверкали, окружая танцующих диковинным созвездием — сияли их собратья и на шеях сестер. Пение поднималось вверх, отражаясь от пропитанных колдовством стен, и Кессиди не сразу поняла, что тоже поет.       С первым шагом началась магия — засияли звезды, остановился мир. Со вторым воздух прорезали тысячи магических нитей. Они переплетались меж собой, меняли цвет и направление, в них запутывался голос и их пропитывал черный дым. Эти нити, поняла Сид, существуют с начала времен, в них хранится сама жизнь, и среди них в безумном плетении она могла различить свою собственную — запутанную, тонкую, серебрящуюся.       С каждым шагом что-то менялось в мире, он умирал, подвластный колдовским чарам и времени, чтобы возродиться вновь. Где-то в вышине, над склепом, над поверхностью моря бушевала метель, люди плакали от страха или восторга и тени вырывались на волю, чтобы набегаться всласть.       Кессиди скользнула вперед, раскинув руки: вот она, беспокойное дитя, подвластное голосам мертвых, что не может найти своего пути. Несчастная, бегущая, потерянная — всегда малышка Сидни, загнанный зверек среди сотен безумных хищников. Пешка, игрушка, которую растоптали.       Крепнет магия, с рук срываются искры, скользит кружево ткани: взрывается пламя портала, и Сид свободна, ее побег наконец-то свершился, ее боль успокоена.       Поворот, поворот, поворот: это бесконечный кошмар, — шепчет тень голосом Лимы и смеется.       Фигуры скользят вперед — и круг сужается к центру, рукава рассыпают дым и обрастают перьями: парят вороны над лесной стоянкой, и Кессиди смотрит их глазами. Это не боль, думает она, больше не боль и не обида, но желание мести, праведной и справедливой. Тому, кто посмел ей указывать, кто посмел уйти вслед за ней, а теперь замерзает под порывами ледяного ветра.       Кессиди поет, и звук уносится далеко, прорывается за пределы каменных стен: летит кинжал, алым отливает его лезвие, распахнуты крылья ворона.       Это все уже было, вдруг думает Сид, и случится вновь. Время вовсе не линейно, оно циклично и похоже на ловушку, из которой не выбраться никому: на нее смотрит собственное мертвое лицо, льется кровь, смеются демоны и боги.       — Сотворитель! — Лима скользит к центру круга, поглощенная танцем и колдовством, подвластная незримому кукловоду. Она кружится, кружится, кружится: вся в дыму, с пальцами, запачканными черной краской, сжимающими кинжал.       А потом Серная Сестра падает и замирает в центре еще двигающегося круга, раскинув кровоточащие руки: ее кровь, понимает вдруг Сид, черная. Это даже уже не кровь, это магия и вода. Это чернила.       Кессиди чувствует боль — едва заметную и почти приятную, когда на ее ладони расцветает новый узор. Но она не может взглянуть, пока заклинание еще звучит, пока длится этот танец. А потому кружится, скользит вперед, взмахивает руками. И поет, пока в голове ее вспыхивают слова, значение которых ведомо лишь одному богу, которого они пытаются дозваться.       Новый виток круга: Кессиди бежит по снегу, босая и обожженная. Это будет, думает она, или уже было? Вепрь протягивает к ней распахнутую ладонь. «Я люблю тебя, Сидни, я тебя никому не отдам». Предатель, думает она. Чудовище, — вторит он.       За что? За что? — кричит тень голосом Ричарда Блэквинга.       Слишком рано, — отзывается Кессиди, — уходи. И танцует дальше.       В какой-то момент она забывает, кто она, и тогда вдруг чувствует все: столетия магии, скопившейся в этих стенах, прикосновения всех сестер, что жили здесь. Слышит, как их голоса вторят в переплетениях нитей Тьеррхельма.       Все затихает. Сид падает на колени и чувствует, как все тускнеет вокруг, но магия продолжает пылать под ее кожей. Подняв руки, она вглядывается в узор: рядом с цифрой на ее ладони темнеет рисунок в виде звезды. А цифра…       — Это Лима, — срывается чей-то голос, но разобрать сейчас едва ли возможно, чей. Кто-то из сестер ползет к лежащей, приподнимает ее, гладит израненные руки, — Лима отныне Первая.       И нестройный хор голосов взрывается числами. Они шепчут или поют, называя свои новые числа. Как безумные, думает Кессиди, как карты из Страны Чудес. Она поднимает голову, смотрит в центр — и ловит взгляд Лимы. Взгляд Первой, в котором соединились страх, и мудрость, и бесконечное страдание, которого ей, Сид, наверное, никогда не понять.       А ты? — спрашивает Первая одними губами, и Сид протягивает к ней ладонь, на которой рядом со звездой темнеет число «13».       — Звезда, — вдруг выдыхает кто-то, и Кессиди чувствует прикосновение к своей руке. Ее тянут, тоже гладят — и кажется, будто руки живых соседствуют с пальцами давно умерших. В какой-то момент Лима тоже касается ее и притягивает к себе, и по щекам Первой катятся слезы, смешанные с краской.       — Второй знак, — шепчет Лима, но Сид не понимает. Наверное, думает она, это еще одна из вещей, которые ей никогда не удастся понять.