Завтра будет новый день...

«И счёт биения вен нам укажет путь» — Мельница «Анестезия»

       Штормград величественной каменной стеной, увенчанной куполами голубого, фиолетового, оранжевого и коричневого цветов, возвышался над Элвинским лесом. Полет выдался не из легких, но, если ты умер, тебе не на что жаловаться. Грифон негромко стукнулся о землю когтистыми лапами, приземляясь у массивных ворот. Вот оно. Еще немного.        Стража недоуменно переглядывается, но видно, что эти стражники не спят на посту. А потом, будто бы все поняв, два гвардейцев подходят ко мне, не опуская мечей.        Ко мне незаметно подошел Костегрыз. Его грустные глаза не выражали ничего, но я была несказанно рада, что он будет меня сопровождать тут.        Откашлявшись, я проговорила, распрямив плечи и став на две головы выше солдат:       — Я требую аудиенции короля, у меня письмо от лорда Тириона Фордринга.        Стражники нехотя кивнули, отчего их доспехи звонко звякнули, и встали по обе стороны от нее. Я не видела выражения их лиц за шлемами, но могла поклясться, что они скривились от отвращения.       — Рыцари Черного Клинка поручились за тебя, ворген. Не подведи их.       Они вежливо отвесили поклон и пригласили меня следовать вперед. Но я не могла уйти, оставив грифона, к которому так привязалась, хотя первое впечатление говорило о том, что мы вдвоем никогда не уживемся вместе. Волногривый мертв, теперь окончательно. И у меня остался только он да Костегрыз.        — Миледи, о вашем скакуне позаботятся лучшие конюхи королевства, можете не беспокоиться.       — Я благодарю вас.       Не раздумывая больше ни минуты, я шагнула за ворота города. Под ногами — светло-серые камни моста, который стерегут два памятника. Я не знала, кому они были возведены, но решила, что обязательно это узнаю. Позже. Но сейчас я должна была придумать, что сказать королю Вариану Ринну.        Мысли пойманными птицами метались в клетке черепа. Было смутное желание сбежать и оставить всё это, находясь под гнетом ярких солнечных лучей, величественных построек и прохладного морского бриза против того, что я видела в землях Алого Ордена. Но существовало и другое: найти своё место в этом мире.       Мы шли по людным улицам Штормграда. Крыши домов были окрашены голубой краской. Видимо, это Торговый квартал. Каждый район был выкрашен определенными оттенками цветов, вероятно для того, чтобы не заблудиться или для удобства воздушных патрулей. Жители с подозрением рассматривали меня. Вот девчушка лет пяти дернула материнскую юбку и указала на меня своей пухлой розовой ладошкой. Мать одернула её, притягивая ближе, погрозив пальцем и пожурив. Девочка поморщилась, но опустила руку. Я чувствовала, как её любопытный взгляд провожал меня и Костегрыза, легко обтекая скучных стражников и путешественников, которых ребенок, наверно, видел каждый день.       Река неспешно текла, ударяясь лазурными волнами о гранитные берега. На дне её мирно скакали раки. Смотреть на это после всего, что довелось моим глазам узреть, было истинным наслаждением. Только непонимающие взгляды провожали меня, заставляя вспомнить, кто я и где нахожусь. Я — одна из тех тварей, что убивали их родных и любимых, та, из-за которой Зимний Покров встречают без отцов и сыновей.       Старик неподалеку, заметив меня и бегло оглядев, обомлел. Его затрясло от страха и злости. Найдя в своем дряхлом теле хоть какие-то силы, он поднял свою кочергу, которой пару секунд назад открывал ящик с доставкой в магазин, и, с хрипом занеся ее над головой тонкими старческими руками, побежал на меня. Его ноги заплетались, а глаза едва могли сфокусироваться на мне, заплывая горючими слезами. Дед споткнулся и готовился упасть, но стражник, что был ближе к нему, предотвратил это, подняв и уводя от конвоя. Старик безвольной куклой повис в руках гвардейца, но, взяв себя в руки, кое-как начал переставлять ослабшие ноги, в бреду шепча под нос, как мантру: «Убийца».       Убийца.       Прохожие, что следили за «представлением» проводили солдата и мужика взглядом, а потом долго смотрели на меня со смесью злобы и отвращения. Они смотрели на меня, как смотрят люди на что-то слабое и отвратительное в Цирке Уродов. Меня давило ощущение злобы толпы. Их взгляды заставляли сжиматься, были страшнее мертвых глаз моих невольных соратников. А ведь в глазах каждого рыцаря смерти застыли тысячи зверств, и тот, кто будет смотреть в них слишком долго, почувствует, как живое тепло покидает его тело, сменяясь холодом стали. Подумать только, взгляд толпы, наполненный презрением и отвращением, хуже этого.       Ребёнок, точно подхваченный общей злобой, поднял с земли какой-то истлевший огрызок, покрывшийся плесенью, и кинул со всей силы. Гниль попала в наплеч с брызгом и, мазнув по острым краям, упала под ноги. За этим ребенком повторила озлобившаяся толпа. Они подбирали мусор и кидали в меня с каким-то отвратительным удовольствием, попадая, или с разочарованием, когда-то, что они бросали, пролетало мимо. Сейчас я как никогда чувствовала себя не просто трупом, а Поганищем в городе. Не останови никто того старика, то мне бы раскроили череп или грудь, я бы, наверно, даже не сопротивлялась. Вероятно, даже мои «защитники» использовали бы свое оружие по назначению, если бы не моя посольская задача.       Гвардейцы, поняв настроение толпы и то, что из этого может вылиться, подняли щиты, прикрывая меня от залпов. Наш ведущий приказал мне поторопиться, если я не хочу оказаться салатом. Одним только чувством я удержалась от уточнения про «тухлый салат».       Мы пошли дальше, ступая по хлюпающей гнилой каше. Меня тошнило, как и идущих рядом, Если судить по тому, как один из них сгорбился, прикрывая рот и нос рукой. Ступать голыми лапами по чавкающей массе из плесени и того, что язык не повернется назвать едой, захватывать когтями это и пачкать мех в особо больших брызгах чуть не вызвало новый приступ рвоты. Если бы кто-то думал, что нежить не ест, то сейчас я с точностью могу доказать, что это не так, пусть это будет и нелицеприятное зрелище. Мне придется помыть лапы в каналах, или предстать перед королем в таком виде.       Какой позор!       Тряхнув головой, будто бы стараясь вытрясти все червивые мысли из гнилого разума, я обхватила лапой эфес клинка так, что даже, наверно, костяшки пальцев побелели. Сколько головой не тряси, а от поганых мыслей не избавишься. Червей же не вытряхивают из прогнившего яблока. Их вырезают.       За этими великими думами, которые я так упорно перемалывала извилинами, как вредных мошек, я не заметила, как мы приблизились к замку. Это было поистине величественное здание, собранное из светло-серых камней под стать городу и окруженное исполинской стеной. Из камня, конечно же. Конусовидные крыши башен пытались достать до небес, но со зданиями пасмурного и серого Гилнеаса им не сравниться, словно они показывали насколько еще молод замок. Белый камень сверкал, как мрамор, в лучах Света. От обилия яркости мои глаза заболели, и я опустила голову, жмурясь.       Еле преодолев лестницу, я оказалась в длинном коридоре, устланном красным ковром. Костегрыз покорно следовал за мной, фыркая и отплевываясь. Наверно, нечестивая мощь, данная мне при смерти, это самый лучший исход, ибо невозможно чувствовать себя одиноким существом без цели, когда за тобой следует создание, которое выбирает тебя, потому что в жизни каждому нужен спутник. У рыцарей льда и крови такой привилегии нет, нежить не пойдет за ними, поэтому они обречены на одинокое существование, где даже вурдалак не будет стоять за твоей спиной и издавать непонятные хрюкающие звуки.       Коридор вывел к круглой комнате и напротив входа стоял трон, на котором восседала массивная фигура.       Вариан Ринн.       Волосы короля были собраны в хвост, который был у многих мужчин, что отдавали тем самым дань уважения великому правителю, а лицо от щеки по носу до брови рассекал шрам. Но этот шрам нельзя было назвать жутким, этот был точно медаль или орден, который впору бы носить на груди поверх других. Вся фигура короля была подобна льву, но его лицо, движения, глаза демонстрировали в нем волка-вожака. Рядом с ним стояла статная женщина в бархатном ледовом платье, наверно, королева. Заметив меня и моих спутников, она вежливо откланялась и прошла к выходу, обдав нас шлейфом своих цветочных духов. Только сейчас я поняла, что забыла про ванну совсем. Разве что единственная ванна, которую я приняла после смерти, это дожди Гилнеаса, что слегка слизали застывшую кровь. От меня, наверняка, невероятно смердело. Ранее я не могла почувствовать это, когда дралась в толпе таких же нечистых и воняющих трупов. Смерть издевается надо мной.       Подойдя ближе, я преклонила колено и опустила голову. Костегрыз рядом смущенно переминался с ноги на ногу. Кто знает, о чем он думает? Наверно, никто. Разве что он сам.       Король Ринн окинул ледяным взглядом незваных гостей.       — Рыцарь Смерти, тебе сохранили жизнь только из уважения к Тириону Фордрингу, — его могучий голос эхом отражался от каменных стен, пуская по телу тысячи саранитовых игл, заставляя шерсть на загривке ходить ходуном.       Он протянул руку, намереваясь взять письмо. Гвардейцы насторожились, в то время как я невозмутимо отдала королю свернутую трубочкой бумагу, помеченную печатью Фордринга.       Ринн сломал печать, и темные глаза его забегали по пергаменту без какого-либо интереса. С каждой новой строкой брови его все больше сдвигались от неверия, потом он, вопросительно, расценив это как шутку, посмотрел на меня.        Я до сих пор не встала с колен. Подняв морду и внимательно посмотрев ему в глаза, я твердо сказала, прикладывая когтистую лапу к месту, где когда-то стучало воинское сердце:       — Отныне моя жизнь — ваша. И я готова умереть во второй раз, защищая страну. За Альянс! За Короля!

«Пролетали минуты, а может, года — Боль бесследно ушла навсегда…» — Эпидемия «Дорога домой»