Завтра будет новый день...

«Хороню в себе боль и венчаю печаль»  — Мельница «Лента в волосах»

      — Нас обманули и предали, братья! Но мы этого так не оставим! Наше прежнее существование было бессмысленным!       Голос Дариона Могрейна гулким эхом разносился в нише той ямы, где стояла Часовня Последней Надежды.       — Истребление Плети началось с того момента, как Свет указал нам верный путь. Мы должны уничтожить её остатки, чтобы Восточные Чумные Земли были очищены. Братья, мы должны отвоевать Акерус! Наш Акерус! Кто же пойдет со мной и надерет нежити их дряхлые зады?        Рыцари Смерти, кто с решительной уверенностью, кто смутившись, но не менее решительно, вскинули рунные клинки. И эта беснующаяся толпа, освободившаяся от оков чужого сознания, теперь была похожа на разноцветный клубок трех нитей: алой, синей и зеленой. Мелисса решила, что сейчас она оставит всех этих людей, ведомых теперь чувством мести. А у нее есть другая цель: вернутся домой. Где остался зеленоглазый озорной мальчуган. Что же сейчас делают в родном Гилнеасе? Смогли ли найти лекарство от Чумы?        Да, желание отмщения спасали все это время её от необдуманных поступков, но теперь, после убийство Разувия и очищения Светом, разум был ясным, как никогда. С его смертью она словно разбила свой ошейник, что стягивал шею плетью. Сейчас, когда умерла, воительница понимала, как важна цель в жизни человека. Как сказал кто-то: «Жизнь задыхается без цели». Так оно и есть. Чтобы в конце жизни не пожалеть о бездумно проведенных годах, человек должен стремиться к чему-то, даже если путь к этому лежит через путы терний. А для кого-то и путешествие становится гораздо важнее результата.       Люди не должны стремиться убивать. Они должны быть выше этого.        Но просто так она не могла уйти. Что-то держало её тут. Воительница, держа в кончиках пальцев окровавленный меч, подошла к Дариону Могрейну, ведшему беседу с Тирионом Фордрингом.       — … наступать немедленно, — они вели между собой ожесточенный спор. Лорд Могрейн активно жестикулировал, призывая паладина к действию.        Откашлявшись, Мелисса начала:        — Милорды, сражаться с вами за свободу было для меня великой честью, но сейчас я вынуждена вас покинуть.       Могрейн стоял молча, как будто бы обдумывая то, что она сказала, и хмурясь под своим руническим шлемом. Тирион Фордринг выступил вперед и чуть заметно наклонил голову:       — Куда ты пойдешь, рыцарь смерти?       — Домой.       Могрейн, будто бы очнувшись, с жаром проговорил:       — Для таких, как мы, больше нет дома. Мы больше не рабы Короля Мёртвых, но наше место — в бою. Скажи мне, солдат, кто ты без своего клинка?       Воительница посмотрела на гравированный эфес своего меча, по которому пробегали зеленые всполохи магии и почти неслышный теперь шепоток. Действительно, кто она, если не узница вечного страдания? Клинок, сверкающий изогнутыми ядовитыми рунами, стал продолжением её лапы, как и говорил Разувий. Меч стал частью её. Но разве можно спокойно жить, вернуться домой, если теперь никогда не расстаешься с оружием?       Можно.       Голова её гордо поднялась, а плечи расправились. Её глаза, подернутые голубым огоньком, горели решимостью:       — Никто. Но кто я, если готова предать саму себя? — Могрейн опешил и уже открыл рот, чтобы возразить, но Фордринг легким движением руки попросил его помолчать.       Седовласый паладин протянул её Мелиссе, прошептав:       — Пойдем, дитя. Рыцари Черного Клинка попросят тебя о последней услуге. Но помни, после того, как мы отберем Акерус у Плети, мы выдвигаемся на Север. В царство вечного льда, в царство Короля-Лича. Рыцари Смерти собираются отомстить, а люди покончить с тиранией Плети. Если ты передумаешь, — Фордринг вложил в ее лапы старый пергамент, перевязанный шерстяной нитью, — если тебе будет больше нечего терять, обратись за помощью к Вариану Ринну, королю Альянса.       Коротко кивнув и поблагодарив почтенного паладина, воительница взяла свиток и осмотрела: в середине красовалась печать дома Фордрингов.       Каждый рыцарь смерти придумал для призыва своего грифона определенную комбинацию звуков. Если честно, то, как грифоны с длинных расстояний могут это услышать и различить нужный набор звуков, было за гранью понимания воительницы. Она прощебетала легкую мелодию, и на её зов прилетел костлявый грифон.       На сухую, истерзанную зловонием чумы, землю перед Часовней Последней Надежды, рыча и поднимая клубы пыли крыльями, тяжело опустилось создание без плоти и крови. Он приветливо фыркнул и наклонил могучую шею, чтобы воительница могла вскарабкаться в седло. С их первой встречи и взаимного презрения прошло довольно-таки много времени, и теперь они спокойно вместе сосуществовали.       Но, будто вспомнив о чём-то, она остановилась и огляделась. Глаза её метались по полю брани, а грудь тяжело вздымалась. Но вот взгляд зацепился за один из трупов. Воительница смотрела и не могла отвернуться, хотя очень хотелось: на мерзлой траве посреди других трупов лежал, распластавшись и подогнув конечности под неестественным углом, Волногривый. Рот его был приоткрыт, а глаза распахнуты. В них отражалось всё то же небо, что так бессовестно взирает на своих подопечных.       Горячие слезы скопились в уголках глаз, воительница медленными шагами подошла к своему другу, распростертому на земле.       — Махаон, — шепотом позвала грифона.       Армия Рыцарей Черного Клинка поднялась в небо и направилась к Акерусу, но это Мелиссу уже не волновало.       Зверь тихо приблизился сзади и грустно фыркнул. Ткнув пальцем в сырую землю, Мелисса пустым голосом проговорила:       — Копай.       Грифон встал на задние лапы и послушно начал рыть передними землю, вскидывая в воздух комья травы и песка. Когда яма была достаточно глубокой, Мелисса попросила Махаона остановиться. Она подошла к Волногривому и обхватила его за шею, пытаясь поднять. От ощущения теперь уже навечно мертвой плоти ретивого коня она закусывала губы, стараясь не смотреть в его морду, пока слёзы большими каплями омывали ее шерсть. Ком стоял в горле от ощущения, что твой верный скакун погиб, теперь уже навсегда. Собственно, воительница долго пыхтела, стараясь хотя бы приподнять тело, пока грифон не подцепил труп своей шеей. Медленно он дотащил мёртвого коня до свежевырытой могилы и опустил. Слезы, что текли тонкими струйками, теперь потоком вырвались наружу вместе с всхлипами и сдавливающей горло печалью, пока Мелисса голыми руками засыпала могилу землей. Махаон помогал, и вскоре только горка земли, возвышающаяся над остальной поверхностью, говорила о том, что здесь что-то зарыто.       Оглядевшись, Мелисса нашла большой булыжник и дотащила его до могилы, установив у «изголовья». Достав из голенного кармана кинжал, она принялась выцарапывать слова:       «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ВОЛНОГРИВЫЙ, САМЫЙ ВЕРНЫЙ ДРУГ»        Буквы получились неказистыми и корявыми, но конь заслуживал упокоения. Даже такого наспех сделанного последнего приюта.       Они долго сидели около него, пока солнце не начало клониться к вечеру. Когда солнце совсем скрылось и на небо всплыли яркие голубые звёзды, воительница поднялась и посмотрела на грифона. Мелисса ласково потерла клюв животного и забралась в седло. Она в последний раз взглянула на последнее пристанище своего друга, ибо путь её лежал прочь. Грифон легко поднялся в небо навстречу солнцу. Голова закружилась от высоты, но это не мешало обозревать то, что осталось внизу: выжженная земля, насквозь пронизанная смертью, как на поверхности, так и в недрах — об этом говорили мёртвые деревья, мутировавшие до невероятных размеров грибы с гнойными нарывами, исказившиеся звери, даже воздух, что должен был наполнять грудь, теперь сдавливал ее. Небо было так же неприветливо, как и то что распростерлось под ним. По правую руку лежала дорога к Стратхольму, где Король-лич совершил невероятных масштабов геноцид… теперь о городе напоминали только башни часовен, вечный туман и запах гнили, что порой приносил северный ветер. Ночами город разрывали душераздирающие крики неупокоенных, а ворота, что были навсегда закрыты, держали за стенами полчища живых мертвецов. Это было написано в старых газетах, которые так учтиво разбросал ветер по дорогам павших деревень, это рассказывали ей новые соратники, хоть они и не скрывали своей оскорбленности общения с трупом-убийцей. Нехотя, но рассказывали. От осознания того, во что превратились некогда живые луга и город, брал первородный ужас.       Путь Мелиссы лежал через Западные Чумные Земли, Предгорья Хилсбрада — в её родной Гилнеас…       Они пролетали над мостом, когда на озере стал показываться Некроситет, теперь скрытый в тумане. Внизу мелькали поля и луга, вилась змея-дорога, и все они вели в одно место — место, где начался Кошмар. Андорал был разрушен до основания, башни держались на одной надежде, но даже с высоты грифоньего полета чувствовался смрад разложения и чумы. Чума пропитала каждый дюйм Севера Восточных Королевств. Внизу, среди домов, мелькали черные мантии некромантов, гремели костьми скелеты, и булькали Поганища. Где-то были слышны крики людей, ещё уходящих или уже ушедших… По спине полз, далеко не от высоты или температуры, неприятный холодок.       Предгорья Хилсбрада были менее поражены чумой. Здесь рука Плети только готовилась коснуться земельных наделов и этих вековых лесов. Машины, наполненные зеленой жидкостью появлялись всё чаще, как только Махаон подлетал ближе к Стене Седогрива. Тут были и посты отрекшихся, что только повышало страх Мелиссы и заставляло её подгонять грифона.       Вот за рядом гор показалась знакомая серая гранитная величественная стена. Ещё немного.       Грифон приземлился неподалеку от северо-восточных ворот Гилнеаса. Шум напугал воронов, и они черной тенью взмыли вверх, шелестя своими бархатными крыльями. Воительница обомлела. То, что строилось, казалось бы, на века, теперь было разбито. У ворот стояло несколько чумных машин и труповозок, на которых виднелись глубокие следы когтей. Огромные дубово-железные двери теперь держались на паре некрепких петель, грозно скрипя на ветру. Стены кое-где обрушились, но ни одной прорехи не было в них. Лишь на западе виднелся большой обвал с крутым склоном, у подножия стены были разбросаны каменные кирпичи, раздробленные катапульты и остатки нежити.       Дом.       Даже спустя такую огромную лавину времени, что протекла с их последней встречи, город не потерял своего величия и великолепия, но вся местность словно заливалась слезами и была наполнена болью и горечью, подкармливая демонов внутри к досадливому завыванию и плачу. Воительница, сломав замок руническим мечом, отворила железные ворота, которые отозвались противным скрипом. Мелисса устремилась по знакомым улицам. Людей не было. Периодически слышался жалобный крик ворона, и ничего больше. Разве что бьющиеся ставни и дребезжащие окна создавали жуткую какофонию звуков. Вроде всё то же самое, ничего не изменилось, да только в окнах больше не горит свет, трепещутся оборванные шторы и временами видятся люди, не слышно густого говора на торговой площади. Розы, эти восхитительные гилнеасские розы, рассаженные в каждой клумбе города, теперь завяли и опустили свои потемневшие головы, будто бы кланяясь и целуя сырую от дождя землю, выставляя напоказ острые пики шипов, вылив из лепестков всю свою яркую кровь.       А вокруг тишина, тишина, от которой хочется зажать уши руками и закричать, сдавливая череп и разрывая горло до хрипа. Тишина эта пела песни о прошлом, о её ушедших детстве, отрочестве, любви…       Мелисса шагала всё дальше. Её не встречал никто. Разве что мрачные стены и вороны на крышах и вывесках, что раскрывали свои хищные клювы в её сторону. В сторону гостьи.       За ней мирно шагал Махаон. Он не чувствовал страха. Едва ли такое мощное создание может чего-то бояться.       Прошло всего ничего, но в городе ничего не изменилось, и одновременно с тем изменилось всё.       Ветер напевал грустные песни, ударял ставни об окна, трепал бельё на верёвках, поднимал с дорог мокрые страницы книг, шумел в деревьях и, сталкиваясь с крышами домов, сгонял мерзких черных птиц, возомнивших себя королями здесь, в этом забытом городе. Те, расправив чёрные крылья, взмывали в небо, уменьшаясь вдали и надрывая глотки в крике.       Воительница почти подошла к дому своего ученика, как небо разверзлось трещиной молний и пустило на землю дождь. Здесь всегда хмурое небо.       Такое странное чувство.       Перед ней та-самая-дверь, тут живет её мальчик. Опять скрип, и взору воительницы предстает самая обычная картина: два стула, стол с вазой, в которой завяла роза, и истлевшим огарком свечи, потухший камин, выдохнувший из себя пепел на деревянный пол комнаты, с каждым новым порывом ветра гудевший холодной трубой… Пусто.       Но взгляд зацепляется за неприметную лужу в углу. Мелисса подходит ближе, чтобы разглядеть. Кровь. Теперь, когда нос прогрелся, в него ударил запах разложения и крови.       С непонятным чувством она устремляется по скрипучей лестнице на второй этаж. Лучше бы она этого не делала. На пороге комнаты лежит посиневшее от времени тело. Смерть давно наложила на него свои костлявые руки. Не сразу понятно, что это женщина. Лицо изуродовано багровыми линиями от когтей, а голова разбита о косяк. На дереве остался след. Вокруг головы образовалась бесформенная лужа жидкости, которая не смогла сбежать отсюда через доски, как её остальные сородичи. Слишком мала была лужа для такого удара. Скверная смерть.       Мелисса уже подозревала, что её ждет дальше, и не хотела идти, но насилу переборола себя и шагнула в тёмную комнатушку. Посередине комнаты стояла кровать. Из окна лился мягкий свет серого неба. Тут всё вроде бы было хорошо, если бы не одно «но». Одеяло, что теперь бесформенной массой сползало с кровати, одним своим краем опустилось за кровать. Воительница медленно шагнула к этому скрипучему деревянному недоразумению. Она знала, что увидит. Знала и все равно не была готова. Ах, повернуть бы время назад!       Мальчик, её храбрый мальчик распростерся на полу, закинув голову и смотря стеклянными глазами в потолок. Его шея была разодрана зубами, а следы когтей были на всем теле. Какой он маленький! Он прожил так мало, он ничего не успел увидеть. Её мальчик, её храбрый мальчик! В ослабевшей ладони лежал эфес меча. Он всегда носил его с собой.       Она не поняла, когда начала плакать, но теперь слезы мешали смотреть. Разве могут дети умирать? Разве должны?! Воспоминания, стертые временем, боями и чужой кровью теперь едва ли могли распознать в этом тонком и хрупком ребенке ее ученика. Воительница протерла глаза мехом запястья. Наклонившись к ребенку, она аккуратно прикрыла его глаза и приподняв с холодного пола, прижалась мордой к груди, пытаясь услышать хотя бы эхо сердца. На улице волнующе вскричал Махаон.       Надо похоронить. Их двоих.       Подобрав отяжелевшие тела и закинув их за спину, Мелисса вышла из дома. Она решила похоронить их в одну могилу, как сына и мать, что защищала своё дитя до конца.

***

      Фонари, которые еще недавно освещали площадь, над которыми еще недавно летали стайки мотыльков, теперь изогнутыми когтями украшали обочину дороги. Позади она услышала странные чавкающие звуки, нехарактерные для Гилнеаса. Навстречу ей и Махаону волочил ноги вурдалак. Они с недоумением на него уставились. Он тоже остановился и посмотрел своими темными глазами на них. Этот был не похож на тех, из Акеруса. Какая беда от нежити в городе, где нет живых? Мелисса не стала его убивать и приказала грифону его не трогать. Они вдвоем шли прочь от кладбища. Теперь мальчик навсегда останется с мамой в Гилнеасе — городе-призраке.       Не пройдя и пятидесяти шагов, чуткие уши опять уловили те же чавкающие и шаркающие звуки. Вурдалак не отставал. Неуклюжее существо продолжало волочиться за Рыцарем Смерти, как-то по-жалобному воя и рыча. Он не нападал, но и не отставал. Медленно воительница подошла к нему и пригнулась:       — Что же ты не отстанешь? — она осмотрела его.       Вурдалак выдал что-то вроде хрюканья и опять безмолвно и печально посмотрел на неё, дернув головой.       — Если тебе будет лучше со мной, чем здесь, то пойдем. Я назову тебя Костегрыз. «Всё равно не смогу узнать настоящего имени».       Развернувшись, воительница пошла дальше, махнув лапой. А вурдалак, замахав руками, словно вывернутыми из суставов, понесся за спутниками с непонятными для воргенши эмоциями.       А вот и дом воительницы. Она жила тут с братом и родителями. Вставала рано утром, чтобы сходить за водой, затем успеть заскочить на рынок… Стекла были выбиты. Брат их выбил, когда дверь перекрыли пылающие балки дома. В тот день не стало мамы.       Может быть, она видела достаточно? Когда же она поймет, что жить нужно сегодня? Когда до неё дойдет, что не стоит ворошить прошлое? Мир меняется, и это невозможно остановить. То, что ушло, нельзя вернуть, как нельзя вернуть её жизнь, её друзей, родных, семью, дом.       Лапы постепенно сжимались в кулаки, впиваясь в ладонь когтями до крови. Проклятие за проклятием преследует её, не давая обрести покой. Пора бы уже. Хватит себя жалеть. В почти разбитом стекле на мгновение показались голубые глаза зверя. Она подошла ближе. В отражении было восставшее животное, не человек. От человеческого в нем остались только речь, прямохождение и привычка до сих пор носить одежду. Всё теперь потеряно для нее.       Навсегда.       Призрачный город заполнил душераздирающий волчий вой, заставляющий застыть кровь в жилах тех, у кого она еще течет.       Что говорил лорд Фордринг? Рыцари Черного Клинка отправляются на север? Мелисса сжала в руке письмо, что не изменит её прошлое, но, возможно, спасет будущее.