Пропущенные годы

Ветер, поднявшийся так внезапно, пробирал до костей, и, кажется, начал накрапывать дождь. Холодная выдалась весна, ― внезапно подумалось Абажу, а вслед за этим, как и всегда, пришла на ум уже привычная мысль: какая теперь разница! Ему действительно давно уже стало все безразлично: жив ли он, что будет с ним дальше, есть ли вообще хоть какой-нибудь смысл в его дальнейшем существовании. Осталось совсем немного, ― подумал он, ― уже скоро должен был показаться его родной дом. Бывший дом, ― тут же напомнил он себе, ― так будет вернее. И кто знает, как его там примут. И примут ли вообще. Впрочем, что толку гадать, лучше прибавить шагу: очень скоро он все узнает. Да, приходится признать, что это чертовски трудно ― начинать новую жизнь, особенно, когда старая была такой, как у него: беззаботной, наполненной радостью и счастьем. И особенно тогда, когда она закончилась так страшно… Все закончилось в тот самый день, когда им с отцом объявили, что их дом им больше не принадлежит, да и вообще, никто не гарантирует им того, что сами они останутся в живых хотя бы в течение дальнейших нескольких дней. Их привезли в тюрьму и бросили в подземелье. В первый день он еще ругался на тюремщиков, требовал, чтобы по крайней мере их с отцом посадили в одну камеру, но в ответ он получил еще несколько затрещин в добавок к той, что отвесил ему тот солдат, что явился их арестовывать. Через пару дней его отвели на свидание с отцом, и он так обрадовался, увидев того живым и здоровым, что чуть не расплакался. Когда свидание закончилось, и Абажа-младшего отвели в его камеру, он понял вдруг, что теперь, кроме отца, у него никого больше не осталось. Но пока они вместе, он может считать себя счастливым… хотя бы чуть-чуть. А через две недели ему сказали, что отец умер… Ему ничего не объяснили, кроме того, что просто «нашли его мертвым и похоронили на тюремном кладбище», просто отвели к невысокому деревянному кресту над свежей могилой. Проявив немного такта, два конвоира отошли в сторону, оставив его наедине со своим горем. Он тихо прошептал: «Прощайте, отец, я… я очень люблю вас! И если меня не было рядом с вами, вы знаете, что я не виноват в этом. Это, видимо, мое проклятие: потерять всех, кого я так любил, и у меня никого больше не осталось!» Никого не осталось. Именно это ему сказала Анидаг в тот день, когда он видел ее в последний раз. Самый ужасный и одновременно самый счастливый день в его жизни. Она плакала так горько, что у него разрывалось сердце, но он молчал, просто держал ее за руку. Абаж понимал: у нее такое горе, после всего, что она пережила, ей попросту нужно выплакаться. Потом она немного успокоилась, они разговаривали обо всем, что случилось. ― Видите, ― сказала ему Анидаг, ― чем обернулись мечты наших родителей: мы с вами король и королева! И вот оно, ― она обвела взглядом небольшую комнату охотничьего дома, ― наше королевство. ― Знаете, ― он поднес ее руку к губам, ― Анидаг, вы… вы такая красивая, самая лучшая, и я, признаюсь вам, я и без всякой короны посчитал бы за честь, если бы вы согласились стать моей женой. Она вдруг грустно улыбнулась ему сквозь слезы: ― Ты ведь все помнишь, да? ― Каждый миг, ― кивнул он, ― даже не сомневайся, потому что ты ― это самое прекрасное, что было и будет в моей жизни. Иначе ради чего я плавал за кувшинками, лазил на чердак и взгромоздился на ту вашу кобылу, которую хлебом не корми, дай сбросить всадника. ― И еще в аистиное гнездо, ― подсказала она. ― Да, ― кивнул Абаж и, замирая от нежности, провел рукой по ее волосам. ― Теперь уже ничего не вернешь, ― ее глаза вновь наполнились слезами. ― Но мы с тобой остались, и мы ― есть друг у друга, Анидаг, ― проговорил он глядя ей в глаза, а потом придвинулся ближе, положил руку ей на плечо. Она кивнула, и вдруг, обвив руками его шею, крепко прижалась к нему и прошептала на ухо: ― У меня никого больше нет! В целом свете у меня остался один ты, Абаж! Если и ты меня оставишь, я… ― Я тебя никогда не оставлю! ― выдохнул он, целуя ее в губы. ― Я люблю тебя, наверное, с самого первого дня, как увидел. ― Так не оставляй, ― отозвалась Анидаг, чуть отстранившись, ― даже если это наш последний день, все равно! Пусть все будет… Это означает, что мы вместе ― навсегда. Он взглянул ей в глаза; она лишь коротко кивнула в ответ на его немой вопрос, вслед за этим придвинулась к нему вплотную и вновь обняла его. ― Я не думала, ― положив голову ему на плечо, проговорила она ― что это произойдет вот так. Знаешь, я мечтала о церемонии в главном соборе, и чтобы был солнечный теплый день. И ты стоял бы у алтаря, а мой отец подвел меня к тебе. И у меня было бы такое красивое платье, отделанное лучшими кружевами… Глупо! Теперь этого уже не будет… ― Будет, ― отозвался он и, приподнявшись, поцеловал ее, ― обязательно будет. Я клянусь тебе! Почти до самого утра он не спал, просто лежал, прижимая ее к себе, словно самое ценное сокровище, лишь иногда он легким, почти невесомым, движением гладил ее по щеке. Ее лицо было спокойным и умиротворенным, и он любовался им, думая о том, как сильно любит эту необыкновенную девушку, а счастье ― это просто быть рядом с ней, смотреть на нее и знать, что они всегда будут вместе. ― Я должен ненадолго уйти, ― сказал он утром, когда уже совсем рассвело, ― может быть, весь этот ужас там уже закончился, и тогда ты спокойно сможешь вернуться. А если нет ― мы уедем вместе. ― Я буду ждать, ― улыбнулась она. ― Я скоро вернусь! Если бы Абаж знал, что именно это обещание он так и не сможет выполнить… Он думал, что Анидаг будет в безопасности в этом доме, что он вернется через несколько часов, и они никогда больше не расстанутся. Но, видимо, кто-то решил, что быть рядом с любимой женщиной ― неслыханная для него роскошь. ― Я все равно что убил ее! ― снова сказал он отцу, уже в тюрьме, на том, самом последнем свидании с ним. ― Это так ужасно, я не могу не думать об этом, я… она была так дорога мне, но получается, именно я погубил ее своими же собственными руками. ― Не говори так,― тихо отозвался отец, ― ты любил ее и хотел спасти. Ты не мог знать, что случится. И может быть, ― еле слышно добавил он, ― так даже лучше. Она не окажется здесь, и эти люди не будут унижать ее. Нушрок никогда такого не стерпел бы, он слишком любил свою дочь. Видимо, он и забрал ее к себе, чтобы никто больше не причинил ей боль. Так что лучше думай о том, что ей хорошо, она больше не страдает. Может быть, думалось Абажу, это и так, но… что делать ему, он не мог не страдать и не оплакивать свою потерю. После смерти отца о нем, казалось, забыли все, даже тюремщики, лишь два раза в день приходил лишь старый хромой смотритель этажа, сам бывший заключенный, приносил ему еду и уходил, не говоря ни слова. А ему оставалось только лежать на жесткой постели и вспоминать прошлое: родной дом, маму, отца, Анидаг… И так день за днем, впрочем, все дни очень скоро слились дня него в один ― бесконечный, полный сожалений и грустных размышлений. Абаж уже давно потерял счет дням, когда однажды дверь его камеры распахнулась, и раздался радостный возглас тюремщика: ― Эй, ты! Выметайся отсюда, хватит без толку казенную еду и белье переводить! ― Куда? ― спросил Абаж. В эту самую секунду он уже распрощался с жизнью, но тюремщик лишь рассмеялся. ― Домой, парень, давай, пошевеливайся! Впрочем, если тебе идти некуда, ― добавил он уже серьезно, ― то попросись у коменданта на место надзирателя. У нас рук не хватает. ― Нет уж, ― вздрогнул Абаж, ― остаться здесь навеки, пусть и по другую сторону решетки ― благодарю покорно! ― Как знаешь! ― пожал плечами надзиратель. Ему вернули помятый плащ, который был на нем в день ареста, и отцовские часы. Просто удивительно, что тюремщики не утащили их, поскольку золотой пряжки с плаща, например, как не бывало. Потом он, правда, понял, почему: часы не ходили, хотя они и без того были недешевыми, впрочем, наверное, об этом просто не догадались. Абаж вышел за ворота, поежившись, огляделся и медленно побрел в город. Идти было некуда: дом конфисковали, имущество забрали, остался ли хоть кто-нибудь из знакомых в живых, он не знал. На квартире Нилифа никого не было, причем, высунувшийся из-за двери соседней квартиры паренек заявил, что здесь «давно уже никто не живет». Абаж не хотел думать, что приятеля, возможно, постигла та же участь, что и его, но вывод напрашивался сам собой. В особняке госпожи Авос, как оказалось, устроили больницу для бедных. На вопрос, куда подевалась хозяйка, ему ответили традиционное: «Господ и хозяев у нас больше нет!» Абаж пожал плечами и уже развернулся, чтобы уйти, как его окликнул знакомый голос: ― Эй, красавчик, это и в самом деле ты? Вот так встреча! Он обернулся и увидел молодую девушку в поношенном платье и переднике. Ее лицо показалось ему смутно знакомым. ― Не узнаешь? ― прищурилась она. ―Ах, да! ― осенило вдруг его. Это была та самая певичка, с которой он некогда так весело провел время, и из-за которой потом поругался с отцом. ― Тебе пойти некуда? Он пожал плечами. ― Идем, ― кивнула она, ― переночуешь у меня. Не переживай, ни гроша с тебя не возьму ― по старой дружбе. Она привела его в небольшую, но довольно-таки чистую комнатку во флигеле, накрыла на стол, поставила перед ним тарелку горячего супа. ― Ты… тебя за решеткой держали, как и всех остальных, да? ― спросила она. ― Да, ― коротко ответил он. ― Многие туда попали. Вон хозяйку дома, говорят, тоже посадили, а сынки ее, ты должен их помнить, бросили маменьку да за границу удрали. ― Я был у Нилифа, там никого нет… ― Ну, вот. Наше кабаре разогнали, сказали, у нас один там разврат. Я в театр хотела, а меня и на порог не пустили, погнали. Сказали, мол, не про меня такая честь. Осталось два пути: вот сюда в уборщицы, ну и… ты понимаешь, я думаю. Вот, убираюсь тут у них; больных много, так что и убираться приходится много. Но зато деньги есть какие-никакие и крыша над головой. А ты оставайся, поживи тут покуда, я хозяину скажу, что ты мой брат. Троюродный, ― добавила она, лукаво улыбнувшись. ― Подыщешь себе что-нибудь, устроишься. ― Спасибо, ― кивнул он, и принялся за еду. ― Я тебе на кухне постелю, ― сказала она, когда ужин подошел к концу. ― Ну… или, если хочешь, конечно, ― она кивнула на свою скромную постель. ― Слушай, ― Абаж подошел к ней, взял за руку, ― ты извини меня, не обижайся только, хорошо? Но просто… я не помню, как тебя зовут? ― Азор, ― рассмеялась она, ― но вообще-то так меня звали на сцене, а по-настоящему ― Ашулк. Только не смейся, ― обиженно добавила она, заметив его усмешку. ― Представь вот, хватило же матушке, светлая ей память, ума! ― Ладно уж, не буду! ― Абаж чмокнул ее в щеку. ― Спокойной ночи, Азор! ― добавил он и отправился на кухню. Он прожил у бывшей певицы и своей старой знакомой три месяца, и ему чем дальше, тем ему становилось все противнее и жить за ее счет, поскольку она его фактически содержала, и просто находиться рядом, быть с нею. Разумеется, Азор не была в этом виновата, она, вне всяких сомнений, была добра и искренне жалела его, но он не мог смириться с тем, что пал так низко. А еще… почти каждую ночь ему снилась Анидаг. Он видел, как она шла берегом моря, а он стоял на молу, звал ее, но сильный ветер и шум волн заглушали его слова. Она не слышала и удалялась все дальше и дальше. Потом она вдруг останавливалась, оборачивалась, замечала его, махала ему рукой. Он хотел было бежать к ней со всех ног, но всякий раз просыпался и понимал, что это всего лишь сон… Работу же за все это время так и не удалось найти: Абажа никуда не брали, поскольку толком он ничего не умел делать. Ну, а кроме того, как он подозревал, никому не хотелось связываться с человеком, который только что вышел из тюрьмы, и в недавнем прошлом принадлежал к так называемому высшему обществу. «Я не занимаюсь благотворительностью, мне нужны рабочие, а не белоручки, которых учить и учить», ― постоянно слышал он. Единственное, что ему удалось, это найти место подсобного рабочего в булочной на той же улице, где квартировала Азор. Утром он приходил, помогал таскать мешки с мукой на кухню, затем выносил мусор, а когда хлеб был готов, то относил его в лавку, помогал аккуратно разложить на прилавке. За все про все хозяин платил ему несколько монет, которых хватало лишь на то, чтобы купить себе того же хлеба и молока на обед и заодно ужин. Можно, конечно, было продать отцовские часы, но ему было жаль расставаться с ними. В один прекрасный день он понял, что таким образом долго не протянет, собрал все свои нехитрые пожитки, попрощался с заплаканной Азор, поблагодарил ее еще раз за гостеприимство и отправился домой. В конце концов, его же не разрушили, кто-то там есть, и… он просто обязан вернуться туда. Дома, как говорят, и стены помогают. Абажу удалось, как он и мечтал, вернуться в дом, с которым у него было связано так много воспоминаний, пусть его даже не пустили на порог, выделили лишь небольшую сторожку почти на самой границе имения, у самого леса. Но все-таки это были родные места, а из окна сторожки прекрасно был виден отчий дом, где теперь разместился сиротский приют. ― Вы сами понимаете, ― произнес директор приюта, строго, будто на провинившегося школяра, глядя на него, ― мы идем вам навстречу, поскольку вы не виноваты в том, что родились, как говорится, сыном своего отца и своей матери. Но мы надеемся на ваше благоразумие, ведь здесь дети. Будете смотрителем и сторожем территории. Жалованье положим достаточное, чтобы вы могли прокормить себя. Если вы согласны ― милости просим! Абажу хотелось по меньшей мере придушить этого самодовольного негодяя, который, насколько он помнил, в прежние времена был всего лишь сборщиком риса и кланялся ему в пояс, а теперь… Теперь все иначе, ― мигом вспомнил он, и если он сейчас сорвется, то его попросту выгонят взашей, и ему не останется ничего другого, кроме как умереть с голоду. ― Я согласен, господин директор, ― ответил он. ― Вот и славно, ― пожал плечами директор приюта. Абаж медленно поднялся по ступенькам крыльца достал из кармана выданный ему небольшой ключ, отпер дверь в сторожку, вошел внутрь, огляделся и тяжело вздохнул.

***

Разумеется, Абаж не знал, что когда он, с замиранием сердца, переступил порог нового своего жилища, далеко-далеко за океаном, в одном из провинциальных городков Страны Теплых Морей, на постоялом дворе госпожи Хэджхог раздался первый крик его сына. Измученная, но бесконечно счастливая Анидаг прижимала к груди своего ребенка, чувствуя и понимая, четко и ясно, что отныне и на всю оставшуюся жизнь она больше не будет одинока. Она постоянно вспоминала человека, который был товарищем ее детских игр, которого она, став взрослой, отличала среди прочих молодых людей, искавших ее расположения, которого успела полюбить и потерять так быстро, что это могло показаться сном, если бы не маленькое и бесконечно любимое чудо, самый драгоценный из всех подарков, который он только мог ей преподнести. Они оба не могли знать, что должно пройти долгих двадцать пять лет прежде, чем им суждено будет встретиться вновь. На сей раз уже для того, чтобы никогда не расставаться.

к о н е ц