И превратит меня в пыль...

      Такси ожидало девушек у выхода из высотки, где располагался пентхаус Эдгертонов. Тина вызвала машину ещё до того, как они отправились на поиски Эллы, поняв, что вечеринке пришёл конец.       — Он так мне и не написал… — пробормотала она Элле, когда все четверо уселись в душный тесный автомобиль, расположив Эмму поближе к приоткрытому окну — на всякий случай. — Я даже позвонила ему… дважды.       Взгляд Тины был опущен в пол, а губы поджаты, она часто моргала, прогоняя непрошеные слёзы.       — Не делай поспешных выводов, думаю, он сможет найти всему объяснение, когда выйдет на связь, — проговорила Элла, взяв подругу за руку. Она аккуратно сжала запястье Тины. — Может быть, даже перезвонит, и ты сможешь услышать его голос.       — А вдруг ему не понравится мой? Голос… — Тина подняла на подругу взгляд своих миндалевидных карих глаз, в которых вместо печали теперь виднелась искренняя озабоченность.       — А что может стать не так с твоим голосом?       — Ну… Он не милый, не приторный, как у этих сладеньких девиц…       — У тех, что нарочно говорят, как маленькие дети, которым только что всучили конфетку? Не переживай, думаю такое вызвало бы у твоего Алекса куда большее недоумение, чем твой естественный приятный слуху голос.       Слова Эллы вызвали у Тины чуть заметную, но вдохновлённую улыбку.       — Точно… — проговорила она. — Спасибо!       Чуть меньше, чем через десять минут, такси остановилось позади таунхауса, где располагались апартаменты семьи Мин. Неподалёку виднелся припаркованный старенький Fiat серебристого цвета — автомобиль, доверенный на этот вечер в надёжные руки Милы её родителями. В него то они, хоть и с немалым трудом, погрузили Эмму, которая к тому времени уже не понимала, где находится, чего от неё хотят и какого чёрта вообще пытаются будить.       Тина расплатилась с таксистом и подошла к подругам, глядя на уже мирно посапывающую на заднем сидении Эмму.       — Мила подбросит тебя до дома? — спросила она у Эллы.       — Да, нам по пути. Оказывается, мы живём почти на одной улице, — ответила Элла, не зная ещё толком, стоит ли ей радоваться сему факту или же нет.

***

      Мотор видавшего виды фиата тихонечко гудел, унося девушек прочь от таунхауса номер тридцать один. В унисон ему посапывала Эмма, свернувшись клубочком на заднем сидении. Элла же смотрела на дорогу, на медленно проплывающие мимо деревья, остановки, небольшие магазинчики и, наоборот — внушительных размеров дома многолюдного серого мегаполиса.       — Ты знала, что Майлз Фишер не пьёт? — вдруг спросила Элла, повернувшись к подруге, что со всей сосредоточенностью и внимательностью управляла автомобилем, который тащился по дороге со скоростью не более, чем пятьдесят километров в час.       Мила вопросительно посмотрела на девушку, в выражении её глаз читалось сомнение.       — Правда?.. — проговорила она своим мелодичным, будто нараспев голосом. — Я слышала что-то такое от Эммы… — «Кто бы сомневался, что именно от неё», — подумала Элла. — Но не знала, что так и есть. А ты откуда знаешь?       — Он сам мне сказал, — улыбнувшись, Элла пожала плечами.       — Я точно знаю, что ещё прошлой зимой он точно пил… Они как-то на одной вечеринке стащили матрас с кровати, погрузили его в пикап Торнтонов и катались на нём с главной горки города в самом центре. Майлз ещё предлагал всем девушкам коктейль «виски с колой», привезённый ими с собой. Я хорошо этот вечер запомнила…       — Почему? — сузив глаза, спросила Элла, рассуждая при этом, почему же Мила не рассказывает о предложении пойти на бал, которое ей сделал Роберт?       — Потому что я тоже там была в тот момент. Со своими родителями. И Роберт Эдгертон сбил меня с ног, когда вылетел с матраса и приземлился точно на меня.       «Вот это история! Под стать завязке для любой мелодрамы».       — И что было дальше? Мольбы о прощении? — не без доли сарказма, ухмыляясь, проговорила Элла.       Мила улыбнулась, покачав головой.       — В таком случае Роберт был бы не Эдгертон… — проговорила она. — Он просто встал, отряхнулся, закидав меня при этом ещё больше снегом. Потом поморщился, будто то, что собирался сделать, составит ему большого труда, и протянул руку, при этом глядя куда-то совершенно в другую сторону, а не на меня!.. — смеясь, закончила свой рассказ Мила. С раскрасневшимися щеками она заправила за ухо прядь своих длинных русых волос.       — Так я и знала, что он засранец!       — Именно поэтому я и отказалась идти с ним на осенний бал.       «Вот это поворот!.. Нет-нет. Простите, что? Я думала, они здесь все от этих двоих без ума. И что мне ей сказать? Спросить, почему? Да всё же и так ясно: Эдгертон — отменный козёл, это мы уже выяснили. Хотя он всё же подал ей руку, значит есть надежда, что всё ещё не совсем обречено. Стоп. Я не о том думаю. Что мне сказать Миле?»       — Представляю его физиономию в этот момент! Он наверняка был немало удивлён, — наконец-то нашлась с ответом Элла.       — Сложно сказать. По его лицу никогда не понятно. Кстати, ты знала, что Майлз сегодня официально расстался с Лианой? Прямо на вечеринке… — Мила была единственной из всей компании, кто называл эту девушку хоть и изредка, но по имени.       «Стой. Что?.. Но я ведь видела… Он же уходил с ней… Держал её за руку. А его борзое подмигивание, типа „Ага, смотри, я трахать её веду, а ты теперь ревнуешь?“» Заметив удивлённое выражение лица Эллы, Мила поспешила добавить:       — Нет, правда, на этот раз факт известен не только со слов Эммы. Я сама видела, как они вдвоём вошли в комнату, а уже через пять минут оттуда вылетела Салака с разъярённым выражением лица, размазанной тушью и прошипела подругам что-то вроде «Как ты мог бросить меня, моя прелесть»… — «Что же, Мила вполне могла бы сойти за современную гикнутую девчонку», — подумала Элла, услышав отсылку к трилогии Толкиена.       — Неожиданно… — пробормотала она, погружаясь в раздумья. Отчего-то в её душе появлялась странная лёгкость, будто дуновение ветра от взмаха крыльев… бабочек? «Вот чёрт… Ладно, я допускаю мысль, что он не такой уж и придурок. Возможно. Но это вовсе не означает, что эти двое не ведут какой-то игры. Верно? Тем более, учитывая тот факт, что Роберт взял с меня слово, что я соглашусь пойти с Майлзом на этот бал».       — Почему неожиданно? Никто никогда особенно и не думал, что они действительно вместе, кроме самой Салаки, конечно.       Тем временем родительский Fiat Милы уже выкатил на широченный проспект с выстроившимися в ряд модными бутиками по обе стороны. Улица, на которой находился дом Милы и Эммы, что жили на одной лестничной клетке по соседству, располагалась чуть правее за следующим перекрёстком.       — Мила, останови здесь, — проговорила Элла, указав рукой на ближайший супермаркет. — По пути зайду купить воды. И доберусь отсюда уже сама. Серьёзно, тут до моего дома идти пару минут. А там подъезд неудобный. — «Точнее, удобный, вот только затыкан весь камерами ночного и дневного видения, и тебе ни к чему там светить своими номерами». — Да и развернуться негде. Так что я лучше добегу сама.       После нескольких минут пререканий Мила всё же признала, что, пожалуй, стоит прислушаться к словам Эллы, — она всё ещё не являлась опытным водителем и не хотела по своей нерасторопности повредить чужие автомобили, плотно припаркованные, по словам Эллы, у её дома; да и подвести доверие родителей, испортив их собственность, Миле совсем не хотелось.       Выбравшись из Fiat`а, Элла помахала подруге на прощание и двинулась вперёд. В магазин зайти она всё же забыла.       Элле хотелось проветриться, вдохнуть свежего воздуха полной грудью, прежде чем снова шагнуть в гнетущую обитель своего отца.       Да, на этот раз она была вынуждена вернуться домой.       Элла прекрасно понимала, что Макс в компании двух «шестёрок» её отца, выряженных полицейскими, вовсе не просто так заявился в пентхаус Эдгертонов. И уж точно не для того, чтобы разогнать подростковую вечеринку, до которой им и дела то не было. Элла явственно понимала — это был намёк ей. Отец не отстанет, не оставит в покое. И если она не подчинится, то он доберется и до её новых друзей. Мистер Кинг всегда любил показательные представления. Зачем угрожать или говорить «я до тебя доберусь», если любой наглядный пример окажется куда более действенным?       Отец Эллы привык всё держать под контролем, каждую мелочь, каждого человека, что оказывался в его жизни, или в жизни его дочери. И Элла знала наверняка — так или иначе, каждый сломится, падёт под гнётом его натиска, она и сама была когда-то такой, живя в подчинении многие годы. Да и её окружение не раз оказывалось втянуто в эти игры. Пару лет назад, ещё когда она жила с отцом и его «ручными обезьянками» (как Элла называла охранников, помощников, просто мелких «шестёрок» отца) на острове Сицилия, где у мистера Кинга свои виноградники и завод по изготовлению вина, у Эллы появился хороший приятель, парень — приятный на вид, дружелюбный жизнерадостный итальянец. Много месяцев они просто дружили, проводили время в компании его сестры, путешествовали по острову, несмотря на запреты отца, разыскивали живописные безлюдные пляжи, которых, на удивление, оказалось не так уж и мало. Но со временем отношения Эллы и Марцио становились теснее, куда ближе просто приятельских, а спустя год и вовсе переросли в роман. Выбранная дочерью пассия отцу Эллы нисколько не пришлась по душе. Вот только он не стал угрожать мальчишке, понимая, что лишь вызовет этим негодование со стороны дочери — никакого результата не получит. Так что он предложил избраннику Эллы десять тысяч евро — сумма, с которой он хотел начать. Этим же вечером Марцио оставил Эллу, а на следующее утро уже покорял сердца других девиц, гоняя на только что купленном поддержанном байке.       Так мистер Кинг умудрился разделить негодование своей дочери на двоих: на себя и на продажного парня, который с тех пор и взгляда Эллы выслужить не мог, — а не стал принимать удар на одного лишь себя.       Когда Элла примчалась на всех парах высказывать ему своё возмущение, отец лишь недовольно окинул её взглядом и строго произнёс: «Вышла вон из моего кабинета». А кабинет его, кстати говоря, всегда являлся закрытой для неё зоной — будто главной башней цитадели. Местом, где обсуждались все самые важные дела и принимались судьбоносные решения.       И вот Элла снова оказалась у дверей этого высоченного дома, который крышей своей, вероятнее всего, даже касался туч, что по обычаю зависли над этим городом. Ей понадобилось сделать глубокий вдох, чтобы переступить порог. Доводилось ли вам когда-нибудь собственными ногами и не под конвоем идти в место, что вызывает тошнотворный рефлекс и нервную дрожь в коленях? Вероятно, многие ответят, что для них такое место называется «школой», вот только там никто не вынужден оставаться двадцать четыре часа в сутки, обречённый на тотальный контроль, слежку каждого твоего действия, а выход за порог разрешён лишь под полный отчёт и исключительно в отведённое для этого время, под наблюдением персонально приставленных людей.       Просторный лифт, в котором играла приглушённая ненавязчивая музыка, поднимал Эллу вверх, и, когда его двери разомкнулись, перед ней открылся длинный пустынный холл, а вокруг такой полумрак, что вполне можно ассоциировать с подсвеченной факелом пещерой. Если, конечно, не брать в расчёт, что ноги Эллы, обутые в удобные ботильоны, ступали по полу, выложенному из дорогого камня, за себестоимость которого вполне можно пару лет кормить несколько средних непритязательных в желаниях семей. Стены поблескивали в приглушённом свете настенных ламп, и Элла могла бы видеть в них своё отражение. Мягкие коричневые тона, призванные создавать уют, в огромных пустых коридорах работали с точностью до наоборот. Среди звенящей в ушах тишины Элла смогла различить отдалённые голоса, что раздавались из противоположного конца апартаментов, и она прекрасно знала, что там находится — самая крайняя дверь справа — массивная, деревянная, с резным, выполненным вручную известным мастером рисунком, — вела в кабинет мистера Кинга.       — Отец? — позвала Элла, успев пересечь холл, огромную гостиную с кучей никак не используемого места и шагнула в небольшой коридор, где свет горел уже куда ярче. Голос её отца становился куда более явственнее, но на её обращение он никак не откликался, — вероятно был занят тем, что в очередной раз вещал кому-то свои истины. «Отчёт должен быть каждый день. Не позднее девяти вечера. Это понятно?» — могла расслышать она слова отца.       Элла задумалась, что уже не может и вспомнить, когда язык в последний раз поворачивался называть его «папой».       Она тихонечко подошла к массивной двери, вход в которую ей всегда был воспрещён. Каждый раз, в каком бы доме, в какой бы стране они ни жили, это правило всегда оговаривалось её отцом: «Мой кабинет — место, куда ты не заходишь. Только с моего разрешения. Поняла?» Элла каждый раз кивала, но в моменты полного негодования, решала, что и ей стоит вмешаться в дела отца, нарушая его обычный ритм своим внезапным появлением.       Так и сейчас. Хоть в ней и не бурлила злость, но Элла столь сильно от всего устала, что просто хотела попросить: «Отстань. Дай мне жить своей жизнью, дай мне, пожалуйста, мою свободу».       Элла, собравшись с мыслями, глубоко вздохнула и взялась за узорчатую металлическую ручку. Слегка надавив, она толкнула дверь внутрь. Та медленно отворилась, будто давая девушке время на то, чтобы подготовиться. Кабинет заливал яркий свет нескольких ламп, чётко освещая лица присутствующих. Её отец — высокий загорелый мужчина, в коротких волосах которого виднелась яркая серебристая проседь, в момент замолчал и уже грозно смотрел в сторону своей дочери, нахмурив лоб, отчего на нём, будто складки гармошки, сложились глубокие морщинки. Тяжёлый холодный взгляд его серых глаз, по форме точь-в-точь, как у Эллы, выражал раздражение от неповиновения. Не важно, сколько времени он её не видел, установленные правила нужно выполнять.       — Ты прекрасно знаешь, что без разрешения в мой кабинет тебе нельзя, — зазвучал будто диктаторский отчуждённый голос.       — В самом деле? А я вот сейчас вижу куда более важную тему для разговора! — почти выкрикнула Элла. Никаких компромиссов. Она не намерена скрывать своей злости — он снова делал это — пытался манипулировать, да ещё и вводить контроль в её жизнь, подсылая своих ручных обезьянок. В паре метров от отца Эллы, прямо перед его столом, расселись на кожаном диване Билл Торнтон (его отличить от братца легко — он не носит кардиганов и приталенных рубашек, как тот, предпочитая этому стилю спортивный) и рядом с пловцом-блондином… Кто бы мог подумать? Сам Майлз Фишер, уставившийся на Эллу своими лучистыми золотисто-карими глазами. Он выглядел так, будто пытался стащить в соседской тумбочке презервативы, да его застукали. Ему не хватало только раскрыть рот и с невинными видом проговорить «упс», как нашкодившему подростку.       И тут вдруг картина в голове у Эллы стала совсем иной.       Это такое мерзкое чувство, когда отчётливо понимаешь — как бы ты ни старалась, как бы ни брыкалась — жизнь твоя тебе не принадлежит. Он в любом городе, в каком бы месте на карте вы ни оказались, заставит играть по своим правилам, а ты и знать не будешь, что уже ступила на театральную сцену, где главный режиссёр только он — её отец.       Горечь разлилась внутри Эллы, будто она выпила противную микстуру от кашля, что обволакивала лёгкие, не давая свободно вдохнуть. Ей так осточертели эти скитания, она устала не иметь даже дома, в который хотелось бы вернуться; надоело сражаться с собственным отцом, когда он только и делает, что ведёт свои чёртовы игры. Обречённость смешивалась со злостью, когда она смотрела в такие знакомые, неимоверно строгие и холодные глаза отца.       — Я вас всех здесь ненавижу, — отчаяние пересилило, и она признала свою капитуляцию.