Тень от дыма

      5 июня.        Все кто был замешан в смертях, произошедших за последний год, были мертвы. Осознание этого факта, казалось, должно было принести облегчение и успокоение Соколовскому. История, начавшаяся более двадцати лет назад, была закончена, так же как и начиналась — бессмысленной стрельбой и убийствами. А судья завтра напрасно будет ждать и истца, и ответчика — никто не придёт. Игорь решил, что эти деньги ему не нужны, деньги, заработанные на чужом горе и обмане. Чем ближе он подъезжал к своему общежитию, тем больше начинали трястись руки и щипать в глазах, словно в них попал песок. Внутри что-то свербело и не давало спокойствия, но ведь всё было кончено, так к чему это чувство панического беспокойства , словно не поставлена последняя точка?        Черная и свежая ночь опустилась на город и улицы, над его подъездом слабо желтел плафон светильника, едва подсвечивая склонившиеся над лавочками кусты. Он поднялся по лестнице в холл, стараясь не шуметь, прошёл мимо задремавшей вахтёрши, но старый скрипучий линолеум всё равно разбудил её, и она, дернув свисающей на полную грудь головой, озираясь по сторонам, заметила Соколовского.  — А-а… Игорёк… Не спится что ли? Со службы только? Он утвердительно кивнул и быстро поднялся по лестнице к себе на второй этаж.        События так стремительно развивались последние дни, что казалось, он не был здесь по крайне мере полмесяца, хотя ушёл только утром. Игорь сразу лег на не расправленную кровать и долго смотрел в потолок, на одинокую лампочку, на трепыхающуюся вокруг неё, какую-то ночную бабочку. Он подумал о Вике: «Как там она?». Встал. Взял телефон. Час ноль семь, решил не звонить. «Надо выспаться. Всё кончено. Фишер мёртв». Игорь понимал, что у Озерова была причина мстить. И хоть у Игоря не было детей, он знал, что поступил бы так же, будь у него такие же возможности. И даже если тысячи голосов утверждали до, и будут утверждать после, что месть не даст тебе успокоения, что месть — это путь в никуда, у человека потерявшего всё, просто не останется другого выхода. Ослеплённый своей местью, думая, что его идея фикс вот-вот свершится, он что-то упустил, люди, которые работали на него вышли из-под контроля, он мог бы избавиться от них, как от многих других, но план оказался слишком громоздким и неподъёмным для него одного. И они решили избавиться от Фишера раньше. И Филимонов, и Васильев, сливая Игорю информацию, надеялись, что Игорь сам что-нибудь придумает, примет удар на себя. Но всё решил подполковник Пряников. Фишер мёртв, но своего добился, Соколовский остался без всего и без всех, завтра, уже сегодня его могут арестовать, и не он, и не Вика никогда не смогут переступить через свои страхи и недоверие, через прошлое своих семей. Мысли круговоротом кружили в голове, глаза сами закрывались, мышцы ныли и покалывали от напряжения всего дня, но сон не шёл.       Игорь снова встал, взял ноутбук и стал просматривать новости — может, есть что-нибудь о сегодняшней стрельбе в бизнес-центре, может его уже ищут. Тишина. Плюс двадцать пять днём, возможны дожди, да какой-то фестиваль латинских танцев, гран-при, должен был пройти завтра в городе. Игорь посмотрел в открытое окно, черный квадрат, словно глухая стена. Тишина, даже цикады сегодня не поют. Снова взял телефон и набрал всё ещё дрожащими пальцами смс: «Позвони мне», отправил на номер Родионовой.        Даже не задумываясь зачем, просто от гнетущей, какой-то жестокой бессмысленности всего происходящего набрал в поисковике: «Маньяк Фишер». Неожиданно вышло несколько тысяч ответов. Такой человек действительно существовал, в 1986-1992 в Московской области действительно был такой серийный убийца, зоофил и педофил, мучивший, расчленявший и даже употреблявший в пищу мальчиков-подростков. Одно из удовольствий маньяка заключалось в том, что ему было приятно думать, что нет на свете взаимной выручки и преданности, а есть только предательство и желание унизить ближнего. В этом он убеждался, когда заставлял подростков, под угрозой смерти и мучений убивать друг друга и чем терпимее они были, тем больше он мучил их. Пойманный в 92-м и считавшийся последним расстрелянным в России в 1996 году. Свое прозвище Фишер получил после опроса знакомого одной из жертв, который рассказал сотрудникам розыска, что к ним подходил мужчина, имевший татуировку на руке в виде кинжала обвитого змеёй и что он представился Фишером. Милиция долго искала этого Фишера, проверив тысячи людей с такой фамилией, тысячи любителей шахмат и всё было напрасно. Фишером стали пугать непослушных детей, да и сам маньяк, прознав слух, что ищут некого Фишера, стал представляться именно этим именем. Позже оказалось, что мальчишка просто соврал, выдумал эту историю, чтобы произвести впечатление, направив оперативников по ложному следу.        Игорь вспомнил первых жертв Озерова: Карасёва, которого якобы убил Орлик, в своё время по его словам незаслуженно закрытого за убийство и имевшего наколку на руке — нож обвитый змеёй; и Соловьеву, причастность к смерти которой категорически отрицал серийник-убийца Киреев и, которая, по словам Фишера, дала ложные показания. Константин просто взял это имя, как нарицательное. Теперь всё казалось так очевидно, он словно давал ему подсказки, как настоящий маньяк, который подсознательно хочет, чтобы его поймали. Отец думал, что Озеров мёртв и ничего не понял. Он просто боялся, боялся, что кто-то ещё знает его и Игнатьева тайну, а когда Игорь притащил ему документы, просто подумал, что это Аркадий пытается замести следы. А это был Озеров — и игрок, и финансовый гений, и маньяк в одном лице. Перерезанные вены, взрывы машин — он словно сам хотел, чтобы память вернулась к нему. Словно хотел препарировать его воспоминания, вскрыть подсознание, пласт за пластом снимая скальпелем все его заблуждения и разрушая самоуверенные попытки что-то доказать самому себе и отомстить. Но зачем? Что бы вспомнил отца Родионовой? Но его лицо ничего бы не сказало тогда Соколовскому, и даже если бы Игорь выяснил, кто это, то тогда не было бы подозрений к отцу, а тот не заказал бы Игнатьева. Можно предположить, что Фишер хотел всплывших воспоминаний, потому что убийцей, на самом деле является человек хорошо знакомый Игорю. Там, на границе между Афганистаном и Таджикистаном было пятеро — Озеров, Лапин, Пряников, Игнатьев и отец. Сам Фишер не убивал, Лапина Игорь не знал изначально, да и не помнил потом. Если учесть, что Игнатьев и отец сами были жертвами и по их поведению и словам они не имеют отношения к смерти мамы, то тогда остается только подполковник. Бред. И у всех, кроме Пряникова, был мотив. Может Фишер хотел, чтобы Игорь просто вспомнил, что мама сама это сделала? Может так? Просто надо принять и смириться с этим и тогда, может, и память вернётся к нему.        Он откинулся на подушку и закрыл глаза, их давило изнутри, ныл затылок, внутри словно застряла заноза, вроде не больно, но каждое движение тела и мысли заставляет всё вибрировать внутри, тревожно-быстро билось сердце. Игорь поднял телефон — ни пропущенных звонков, ни смс. Он повел головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя и понять, что с ним происходит. Снова нашёл в списке её имя, имя — он хотел видеть хотя бы его, хотя бы так быть ближе. Встал, подошёл к окну. «Почему нет луны?», только безмолвная холодная черная тишина с едва шипящими звуками ночи. Он резко развернулся от окна и быстро вышел из комнаты, даже не закрыв дверь, сбежал по узким лестницам, прыгая через ступеньку, выскочил на улицу. Это было какое-то сумасшествие, но Игорю казалось, что если он сейчас не увидит Вику, то просто не сможет больше дышать, просто сердце навсегда остановится и ничего нельзя уже будет исправить. Зачем, почему — было не важно, он просто должен её видеть. Пусть сердится, кричит или плачет, пусть просто молчит или бьёт по щекам…        Машина резко затормозила у её подъезда, он вышел, в окнах было темно. Подошел к двери, не решаясь нажать кнопку с номером её квартиры. За дверью послышался топот и, с пиликаньем она открылась, вышел какой-то пошатывающийся мужчина, обдав его спиртным ароматом. Поднявшись на нужный этаж, он прислонился к двери. Тихо. Выдохнул, расслабившись, и стоял так какое-то время. Свет погас. В полной темноте и без движения, слух обострился и из-за двери слабым журчанием послышался шум воды. Игорь прислушался, не давая стремительно разрастающемуся страху полностью завладеть им. Льется вода. Какой-то шорох. Он резко дернул ручку двери. Открытые двери — сколько раз они и выручали, и портили всё. Яркий свет из проёма, справа. Два шага и он перед открытой дверью. От резкой смены света и тьмы перед глазами, словно золотые круги с черным ободком, доли секунды и они, сжавшись, пропали. Белая ванна, изгиб шеи повернутой головы, волосы темнеющими змеями колышутся и тонут в розовых клубах стремительно заполняющих прозрачное пространство воды. Её безвольная рука в чужой грубой руке зажимающей металлически-блестящее, тонкое. Чужой повернулся, стоя перед ней на коленях — по-звериному раздувающиеся ноздри, серые маленькие, заполненные красными прожилками глаза, красная, вспотевшая залысина, щека дернулась, взгляд сузился, скальпель звякнул об пол, и рука метнулась куда-то подмышку. Игорь успел первым, оглушающие в маленьком пространстве ванны выстрелы впечатали подполковника почти под ванну, окрашивая его тело, плечи, лицо в красные растекающиеся язвы. Тело дернулось пару раз, приняв в себя последние пули, гильзы со звоном отскочили от кафеля. Наверное, это и была месть в чистом виде — просто убить своего врага.

***

       Пряников.        Ему не нравилось убивать. Вообще, Андрей в детстве был добрым мальчиком, любил животных и родителей, со всеми всегда находил общий язык. Отслужив в армии, там и остался, а когда попал в Афганистан, понял, что совершил ошибку. Несмотря на то, что был военным, он никогда не видел столько крови. Не слышал, как с оглушающим грохотом рвутся снаряды, разбрасывая вокруг себя камни. Не чувствовал, как нескончаемой канонадой над головой час за часом проносится смертоносный поток пуль. Не видел разорванные куски человеческого тела, которые неделю пролежали на солнцепёке в пыли, никогда не ощущал их запаха. Когда он, сидя в засаде, увидел, как их отряд заходит в кишлак, а местные жители с дружеским приветствием встречают советских солдат, Андрей облегчённо вздохнул — пронесло на этот раз. Ночью было тихо, только слабые огоньки из сложенных из камней домиков, да завывание ночного ветра. Вой шакалов разбудил его. Пришла следующая группа и они спустились в долину. Пляшущий чумазый мальчишка, прыгающий перед ним и, чем-то тряся в руках, всё никак не давал пройти.        — Ну, что там у тебя? — Андрей протянул руку. Цепь и жетон. Он уже научился разбираться, как давно кровь могла оказаться на нем. Рука дрогнула, парень, получивший пинка, полетел в пыль. Весь отряд был в канаве, за домом старейшины, сваленные в одну кучу, с переплетёнными руками и ногами, с перерезанными горлами. Местные жители, согнанные в одну кучу на импровизированной площади, кричали и возмущённо размахивали руками, как стая ворон. «Мы ничего не знаем» — перевёл их птичий язык переводчик с дари. Всех положили тут же и женщин, и стариков, и детей. Когда автоматная очередь стихла, их кровавой кучи донёсся стон, Пряников, в шоке подошел к краю из человеческих тел, он не понял, кто это был, и слева, и справа тела шевелились, словно умирающий спрут, дергались кровавые коричневые пальцы, какой-то старик, широко открыв окровавленный беззубый рот, хватал им последний для себя воздух. Андрей подобрал валяющуюся кривую изогнутую саблю и приложив к горлу старика с нажимом, медленно провёл. Потом подошёл к женщине, её испуганные черные глаза выглядывали из-под зелёного покрывала укрывающего голову и лицо, он хотел и ей перерезать горло, но она дернула рукой, защищаясь, и острый клинок, упираясь в кость, перерезал ей руку чуть ниже локтя. Он не хотел никого убивать, просто хотел, чтобы они не мучились. Пряников обернулся на шум, доносящийся из-за спины, с пригорка улюлюкая и крича, с автоматами наперевес и ножами, прыгая с пригорка, к камня на камень, на них напали. Что-то зажгло на затылке, и он провалился во тьму.       После Афганистана, после горячих камней днём и ледяного песка ночью, таджикская больница в пограничном гарнизоне одноименного с рекой посёлка Пяндж показалась раем. Белая, маленькая, тихая и спокойная. Спокойная и широкая в этом месте река, с невысокими гравийными обрывами и крупными лежащими много лет на одном месте камнями, со скудной растительностью, и только нелепо торчащими высоченными берёзами и небольшими, по сравнению с ними с тонкими исковерканными стволами, с словно срезанной зелёной верхушкой дикие фисташковые деревья. Теряющиеся далеко в тумане заснеженные горы Памира, ниже волны зелёных холмов, а там за горами и холмами, если посмотреть далеко вверх подцвеченные солнечными лучами, светящиеся изнутри золотом облака. За рекой — только горы и горы, с редкими зелёными вкраплениями-островками на случайных плато с маленькими, сложенными из камней, будто наставленными друг на друга коробочками-домиками с маленькими квадратными окошками, где, когда опускается ночь, начинают мерцать огоньки, словно доказывая всем, что жизнь на том берегу есть.  — Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? — поинтересовался старый врач с темной изъеденной морщинами кожей и седой головой, сквозь редкую поросль которой просвечивал коричневый череп. Он внимательно светил фонариком Андрею в глаза и довольно хмыкал. — Всё хорошо, можете скоро отправиться на гражданку, поди, надоело уже по горам и пескам…        Вечером, с опустившимися на горы и долину сумерками Андрей вышел во двор, к абрикосовому уже почти отцветшему дереву, на усыпанную бело-розовыми цветками землю, источающую сладкий, уже почти исчезнувший медовый аромат. Рядом с импровизированным маленьким озерком, выложенным, собранными тут же, у реки камнями. Кто-то что-то напутал в сооружении этого гидротехнического устройства, и бассейн был всегда пуст, уже полностью, почти засыпан листьями, а теперь и облетевшими лепестками. На камнях, спрятав голову в непривычные для этих мест светлые ладошки, сидела Татьяна — сотрудница местной больницы. Попавшая сюда в молодости по распределению она вышла замуж за таджика, да так тут и осталась.        Она повернулась к Пряникову, белый платок сполз с её светлой головы, она нервно сжимала его длинные концы с красно-желтый узором по краям. Пестрое платье и такое-же пёстрое украшение на её светлой коже, бусинки красные, синие, черные, спутанные между собой обвивающие её грудь толстой змеёй, с серебряными креплениями и висящими плоскими монетками. Она всхлипнула и провела рукой под носом. Быстро накинула платок и, вскочив, побежала, мелькая пёстрым пятном.        Андрей не чувствуя своих ватных ног шёл за ней, он даже не торопился, он чувствовал стойкий шлейф запаха опавших лепестков, смешанных с её запахом страха. Ватный звон в ушах, и пустота внутри. Не чувствуя своего тела, только горящий затылок и этот гулкий звук постепенно делавшийся всё выше и выше, густой душный воздух постепенно смешивался с ночной морозной прохладой. Он понимал, что его тело стало холодным, но не ощущал холода.        Впереди забелело маленькое белое пятнышко, её рука торчала из-за валуна, он зашёл за него, она стояла, прижавшись к грубому с острыми выступающими краями камню, вся билась мелкой дрожью, от её тела шёл жар. Глаз, в уже почти темноте не было видно, и Андрей осторожно провёл по её растрепавшимся волосам, по горячей трепещущей коже лица, по тяжёлому мелкозернистому ожерелью. Он прижался к ней, он должен снова стать тёплым и живым. Почувствовал, как её губы случайно задели его щёку и отпрянули. По вибрации её тела он понял, что она издаёт какие-то звуки и тяжело дышит, но совершенно не слышал. Словно не он, а кто-то другой достал из кармана брюк нож и подцепив ожерелье натянув его, с нажимом разрезал. Мелкие бусины противно закатились за ворот рубашки, потекли по его руке. Тело дернулось под ним. Он схватил её за шею и сдавил, чувствуя как мягкая, сальная от пота кожа вдавилась, но что бы сдавить гортань пришлось ещё больше сжать пальцы. Тело обмякло. Сползло придерживаемое его сильными руками на камни — Андрей не хотел, чтобы она ударилась. В почти полной темноте он склонился над её расслабленным лицом, спокойным и больше не плачущим. Но тут её рука дернулась, он испуганно прижал её к камню, потом ослабил хватку. «Ты должна успокоиться — твёрдо решил он». Ножом осторожно сделал надрезы на запястьях, ощущая густую сырость на своих руках, потом ещё по два с каждой стороны. Поднял на руки и отнёс к воде, аккуратно положил тело, так, чтобы оно наполовину скрывалось в воде. Поправил волосы, стряхнул прилипшие бусинки к груди. Неожиданно ему стало холодно, он посмотрел на свои ноги, они почти полностью были в воде. Холод стремительным окоченением разлился по телу, подобрался к горлу. Резкий шум от бегущей по каменистому дну реки оглушил слух, он услышал собственное дыхание и хрип от него. Посмотрел на лежащую перед ним женщину, её почти не было видно в темноте. Страх заполнил его всего. Бьющийся внутри ужас заставил отпрянуть и броситься бегом обратно, в больницу. На полпути он остановился, перевёл дыхание. Попытался осмотреть себя, стал лихорадочно отряхиваться. Когда вернулся в больницу, его никто не встретил, откуда-то из соседней казармы доносились крики и смех. Он осторожно прошёл в свою палату и обессиленно упал на кровать, сразу погрузившись в крепкий сон.        Утром его разбудил его тёзка — Андрей Лапин. Подтянув зелёные пятнистые штаны на своём худом теле, забрякав чем-то в многочисленных карманах, он сел на белый табурет и передал известие:  — В штабе сказали, что только спокойный блок-пост. Хотели вообще списать, но видимо заморачиваться не захотели. Так что можем прямо сегодня отправиться. Лапин замолчал, внимательно рассматривая что-то ниже подбородка Пряникова, склонив голову.  — Что это у тебя? — он протянул руку и притронулся к груди лежащего в одежде на кровати товарища. Потом поднёс руку к своему лицу, потирая пальцы друг о друга и, словно что-то выронив, резко посмотрел на пол, под ноги. Потом внимательно и серьёзно посмотрел на Андрея, и тут лицо Лапина расслабилось, он махнув головой расплылся в улыбке.  — Тебе надо привести себя в порядок. — он встал, похлопал друга по плечу и вышел из палаты. Только встав, Пряников понял, что вся его одежда в пятнах крови, на которые прилипли мелкие разноцветные бусинки. Лапин больше никогда не говорил об этом случае.        Отслужив почти спокойно ещё несколько месяцев и даже заработав, они вернулись на большую землю. Пряников всё спустил в кабаке, родителей и семьи у него не было и ему пришлось устроиться на работу. По совету Соколовского, выбор пал на 19-е отделение милиции. О произошедшем в Таджикистане, о том, что это было — последствие травмы головы, долгое отсутствие женщины или же, страшная война просто сломала его, как и многих других, он старался не думать и за год это событие почти стерлось у него из памяти. Но с наступлением мая, с цветением яблонь и вишен ненавистный аромат начал преследовать его днём и ночью, ничего не помогало — ни водка, ни проститутки, ни полное погружение в работу. Что-то поселилось в нем с наступлением тепла, особенно тяжело было в безлунные ночи, когда город погружался в вязкую темноту. Казалось это его душа, вышла изнутри и заполнила всё вокруг. Он боролся с собой, стараясь не замечать слишком ярко переливающихся на солнце светлых волос и, что особенно выводило его из равновесия — нити каких-нибудь украшений на шеях женщин. Он сразу начинал чувствовать, как круглые шарики перемазанные горячим и вязким приятно, до дрожи в коленках, скользят между его пальцев. И он снова не выдержал.       После очередного убийства сразу наступало умиротворение и он, почти не думая об этом жил спокойно целый год. Пряников не хотел, чтобы жертвы мучились, он выбирал уставших, замученных жизнью женщин у которых на лицах было написано, что если бы не дети или страх осуждения они бы давно сами наложили на себя руки. По крайне мере, так он успокаивал себя.        С женой Соколовского всё вышло не запланировано, у него был совсем другой объект, просто Филимонову вдруг срочно потребовалась подпись Владимира на деле Озерова и, Пряников целый час мотался по городу, разыскивая его. Уже в двенадцатом часу ночи он всё-таки решился прийти к Соколовскому домой, тем более свет в его окнах горел, а значит, он не спал. Дверь открыла Анна, заплаканная, с цепочкой из маленьких металлических шариков. После того, как она сказала, что дома никого кроме неё нет, а муж придет, скорее всего, только утром, в голове у Пряникова щелкнуло и все звуки вокруг пропали. Она ещё что-то говорила, но он уже не слышал, резким движением пережал ей сонную артерию и Анна, закатив глаза, сползла по стене.        Война и работа в милиции многому его научила и после идеального «успокоения» жены Соколовского, он перестал делать ошибки. Все свои убийства совершал в разных районах, по несколько дней следя за жертвой и стараясь узнать о ней как можно больше, никто больше не подозревал в них убийства или просто не хотел. Главное было — не оставлять следов, не шуметь, а если и оставались синяки, то женщина всё равно должна была умереть именно от потери крови.       Афера Соколовского и Филимонова с подозрением в убийствах Озерова, не понравилась Пряникову, это было только лишнее привлечение внимания, но он ничего не мог сделать, слишком мелкую должность тогда занимал. Поимка нового маньяка, была, как нельзя кстати, а с его расстрелом все слишком явные убийства канули в лету. Жизнь налаживалась.        В середине двухтысячных объявился Озеров, которого все давно считали погибшим. Пряникову впрочем, было всё равно, но у того ещё с Афганистана были общие темные делишки с Филимоновым и поэтому ему приходилось делать то, что скажет генерал. Любое неповиновение могло заставить начать капать под него, а это было ему совсем не нужно. Пряников продолжал честно служить Родине, четко исполняя приказы. Он понимал, что и появление Родионовой, дочери Раевского, и последующее появление сына Соколовского — всё это не просто так, что Озеров что-то задумал. Смерти Карасёва и Соловьёвой заставили Пряникова нервничать, он даже попытался натолкнуть Игоря на мысль, что это именно Киреев убил его мать, исправив место рождения и натащив в жилище убийцы бус, но тот почему-то не обратил на это никакого внимания. Когда Родионова составила фоторобот человека, пытавшегося убить Соколовского-младшего, подполковник понял, что тот теперь работает на Озерова. Но дело замяли, и никто не искал Лапина. Пряников знал, что он, ещё тогда, в Таджикистане мог догадаться, кто имеет отношение к убитой медсестре, но ведь Озеров ничего не должен был знать, Лапин не стал бы сдавать своего армейского друга, да и не было у него никаких конкретных доказательств. Мало ли что могло привидеться в мутном утреннем тумане человеку, который вынужден убивать каждый день.        Подполковник продолжал следить за Игорем, выслушивая каждый день доклады Родионовой, которые с каждым днём становились всё короче и менее информативнее. Эта «Санта-Барбара» между Соколовским, Королёвым и капитаном его раздражала, он пытался избавиться от мажора, но так чтобы никто не понял, что это именно его идея, но тот упорно, невзирая на проблемы с ним и из-за него у других продолжал служить. Приходилось тут же, на камеру для отчёта, говорить ему то, что прикажет Озеров или Филимонов, делая вид, что он очень рад, что у них в отделе есть такой сотрудник.       Вернувшийся из СИЗО Соколовский снова обосновался в участке, а подполковник снова начал получать указания. Была зима, а он всегда недолюбливал её. Другое дело жара, горячие камни и холодные воды Пянджа… Пряников вздрогнул, почти почувствовав, как ледяная сырость пробирается всё ближе к коленям, а брюки становятся тяжёлыми от влаги. Он сжал рукоятку трости. «Хоть какая-то прибыль от этого Соколовского». Пряникову нравилась эта трость, её твердая, металлическая, изогнутая под прямым углом рукоять, так напоминающая его трофей из Афганистана — старинную саблю, которую он снял с очередного убитого врага, и которая теперь артефактом висела на стене его кабинета.        Получив последнее задание, уже совершенно опутанный шантажом и непониманием действий Озерова, Пряников рассматривая в прицел всю компанию, задержал взгляд на Родионовой. Сосредоточенно-обречённое лицо, с таким выражением, как у солдата вокруг которого с десяток врагов, но зная, что он скоро умрёт, он всё равно не сдаётся. Каменный взгляд, сжатые губы, вытянутые уже едва заметно дрожащие руки сжимающие рукоятку пистолета. Но от его проницательного взгляда не скрылся страх в её глазах, который он чувствовал даже за несколько сот метров. И маленькие лазурные пятнышки, как горох, тонкой змейкой вокруг её шеи, на которой отчетливо видно, как бьётся её пульс. Руки вспотели, в ушах уже привычно загудело. Что-то изменилось в воздухе и вокруг него и там, где несколько человек стояли в напряжении, готовые выстрелить в любую секунду. «Это шанс. Шанс избавиться от Озерова». Пряников почти увидел, как дым тонкой струйкой начал возвышаться над дулом пистолета Вики, почувствовал его металлический вкус, смешанный с гарью, он взял себя в руки, абстрагировался от перекатывающихся от её дыхания голубых шариков и навёл прицел на Озерова.

***

       — Вика! — он бросился к ней, наступив на руку подполковника, отпнул её ногой. Приподнял за подмышки обнажённое обмякшее тело, её ноздри уже почти касались воды. На шее виднелись три синих пятна, словно её душили. Два пальца под челюсть, рядом с гортанью. Он слишком тяжело дышит и ничего не слышит, кроме гулкого биения своего собственного сердца. Игорь зажмурил глаза и даже не вдохнув задержал дыхание. Секунда, две. Слабый толчок о пальцы. Секунда. Еще один пульсирующий удар. Ещё.  — Вика! Вика… — он ухватив её за щёки хлопнул пару раз, осторожно. Никакой реакции. Вытащил из воды её руки, быстро осмотрел, всего один порез, из которого медленно сочиться темная кровь. Быстро перетянул рану первым попавшимся полотенцем. Подхватил на руки и отнес в ближайшую комнату, на диван. «Телефон! Где?». Её сумка, «Скорая слушает». Игорь, завернув Вику в одеяло, не стал ждать звонка в дверь, а сам вынес её на улицу, сев на лавку, держа на коленях, как ребёнка, положив руку на грудь, чтобы постоянно чувствовать, как бьётся её сердце. «Вика, Вика…» — повторял он тихо, уткнувшись в её сырые волосы, прижимая к себе и качая.  — М-м… — тихо донеслось, наконец. Она зашевелилась, сморщила брови, словно от боли, заморгала глазами, пытаясь сфокусировать взгляд. Он снова склонился над её лицом и прошептал:  — Тихо, лежи спокойно, скорая сейчас будет… — она снова зашевелилась в его руках. — Тебе неудобно? Болит что-нибудь?        Вика немного повернула голову в одну и другую сторону, её губы что-то сказали, совсем не слышно, она снова закрыла глаза, рот сжался и расслабился. Приподняв голову, тихо закашлялась, совсем не было сил. Потом словно сжалась вся.  — Что? Тебе плохо? Вика…        Её слабая прохладная рука, высвободившись из одеяла, легла на его тёплую руку. И даже попыталась сжать. Игорь плотней замотал в одеяло её ступни, безвольно лежащие на лавке и осторожно высвободив свою руку, крепче прижал к себе.  — Сейчас будет теплей.  — М-м. — снова донеслось от Вики и она прильнула сильней щекой к его плечу, а он почувствовал как её рука, всё-таки упрямо высвободившись из плена одеяла, прижалась к его груди и он, осторожно убрав влажные волосы с лица, увидел, что на лице её слабая, но всё же улыбка. Игорь, едва прикасаясь, провёл пальцами по её лбу, изгибу брови, прикоснулся к щеке, рядом с уголком её улыбки. Прикоснулся губами к её сырым волосам на макушке. Закрыл глаза. Накатило такое спокойствие, уверенность, что всё теперь будет хорошо. Соколовский не думал о том, кто убил его маму, не думал о Фишере или только что убитом им подполковнике. Только ночь, тишина и она в его руках. Визжащий звук сирен выдернул и Вику, и Игоря из забытья и нечаянного маленького счастья.  — Вот за нами и приехали… — только на голос Игоря она немного приподняла голову, с тревогой посмотрела на него, а в глазах мелькнул страх. Игорь встал, и Вика увидела, что подъехала не только скорая, но и машина полиции.        Родионову уложили на носилки и закатили в машину, она пыталась поднять с плоской, жесткой поверхности голову, не желая расставаться, не понимая, почему он не едет вместе с ней, но двери закрылись и Игорь, освещённый желтыми фарами, скрылся из вида.  — Что произошло? Документы? — к Соколовскому подошёл человек в форме. Он похлопал по карманам брюк и, махнув рукой в сторону машины, направился за бумагами.  — Стреляли, не слышали? Игорь, так и не открыв дверь, обернулся и спокойно сказал:  — Я стрелял, труп там… Пряников Андрей Васильевич. Подполковник. Полицейский встрепенулся, пистолет сразу оказался в его руке и, заняв стойку, он отрывисто рявкнул:  — Стоять! Руки!

***

       Игорь проснулся от звонка в дверь. Протер глаза, посмотрел вокруг. Темно. В щель от двери пробивается свет с коридора и оттуда же слышится чей-то тихий разговор. «Папа?» Он вскочил и, осторожно ступая по темноте, дошёл до двери, приоткрыл, выскользнул в коридор. Игорь знал, что отец мог прийти пьяным и поэтому не хотел, чтобы его обнаружили раньше времени. Он выглянул за угол. Мама, сложив руки на груди с кем-то разговаривала. Это был незнакомый мужчина. Светловолосый, с усами, невысокого роста, по сравнению с отцом. В синих штанах и голубой рубашке. Мужчина как-то странно подался к маме, она оказалась совсем у стены и почему-то стала падать. Страх моментально сковал всё тело Игоря, ноги перестали его слушаться и он, как и мама, сполз по стене на пол. Прижался к холодной твёрдой стене, зажмурил глаза. «Может это сон?», хотел ущипнуть себя, но руки не слушались, не было даже сил разомкнуть веки. Он сжался так сильно, что стал чувствовать себя маленьким камешком. Только его шумное дыхание говорило ему, что он всё ещё мальчик. Игорь постарался дышать тише. Звук льющейся воды казался спокойным, через какое-то время Игорь открыл глаза. Колени и спина болели, пятки кололо противными мурашками — всё тело затекло. Он осторожно выглянул из-за угла, света в коридоре уже не было. Только там, дальше из следующей приоткрытой двери. Он встал и медленно, крадучись, прихрамывая, пошёл дальше, держась за стену. Редко капала вода. Пока он шёл по коридору ровно четыре раза. «Кап… Кап… Кап… Кап…». Наступил на что-то, нагнувшись, нащупал рукой кольцо, оно было липкое и сырое, зажав его в ладошке, Игорь заглянул в приоткрытую дверь…        Соколовский, с хрипом вдохнув в себя воздух, открыл глаза. Лампочка на изогнутом перекрученном коротком проводе на потолке мигала, слышался барабанящий шум дождя.        В этот раз камера была четырёхместная, с двухъярусными, стоящими вдоль стены узкого помещения хлипкими кроватями. Тёмно-зелёные облупленные местами стены и белёный потолок с тусклой, мигающей в дождь лампочкой. Белая толстая решётка на окне, за которым виднелось всё больше серое небо и даже, когда цвет его был чистым, голубым, солнце всё равно не заглядывало в их мрачную камеру. Неприятный запах, казалось, навсегда пропитал сырые стены, и через неделю у Соколовского заболело горло. Его сокамерники оказались тихими и не доставляли никаких неудобств, лишь однажды молодой Толик, лысый и наполовину беззубый пристал к Соколовскому с расспросами о наколках. У Игоря не было желания разговаривать, и он просто отвернулся к стене на своём «втором этаже». Получив ощутимый удар в спину, развернулся и с ноги заехал Толику по его голове, тот отлетел, завалившись на стол и заорал благим матом. Но тут же получил ещё один удар по башке, от старого зека с тремя ходками. «Заткнись, сопляк…», что тот и сделал обиженно отвернувшись.        Ему был назначен государственный адвокат, на первой же встрече с которым, Игорь сразу спросил, как себя чувствует майор Родионова и, получив ответ, что скоро её выпишут из больницы, сразу признался, что это он стрелял в подполковника. О причинах и предыстории всего произошедшего говорить отказался. Адвокат был совсем молодой, светловолосый и щуплый, он нервно крутил в руках ручку и казалось, стеснялся говорить с Игорем. Даже без денег, в тюрьме на общих основаниях, сознавшийся в убийстве сын бывшего олигарха казался ему всё равно не таким как все. Его невозмутимость и спокойствие, прямой открытый взгляд, словно он только что завершил какую-то важную сделку, и теперь может вздохнуть спокойно, а не убил человека и ему не светит лет 15-20.        — Игорь Владимирович, вы поймите, чтобы нам выбрать линию защиты я должен знать всё…Если вы по-прежнему будете молчать, тогда только часть вторая, а это до двадцати лет, тем более учитывая, кого вы убили. — он нудно повторял одно и то же. Про убийства Фишера, Лапина и Васильева его никто так и не спросил. Адвокат, заметив, что Соколовский шмыгает носом, быстро продолжил, желая хоть чем-то помочь клиенту: — Может вас в лазарет? Я смогу договориться!  — Спасибо, Василий Викторович, но не надо. Всё нормально…        Соколовский решил молчать о причинах, он понял, что и Родионова ничего не сказала. А значит Вика не хочет, чтобы все знали, что именно подполковник и есть убийца. Пусть будет так. Его всё равно посадят, так какая разница 15 или 20 лет.        Она никогда не простит, что из-за жадности его отца подозрения пали на её отца и он был расстрелян. Что из-за его жажды мести погиб Королёв, а потом и её брат. И сама она чуть не погибла. Со временем Вика всё забудет, её жизнь наладится, а он заслужил гнить в тюрьме.        Фишер с самого начала хотел, чтобы Игорь вспомнил, что это именно Пряников убил его маму, но его детский страх и чувство вины были так сильны, что он почти сознательно уходил от правды всё дальше и дальше, подозревая своего отца, Игнатьева, Озерова. А убийца был совсем рядом, в соседнем кабинете, за стенкой.        Несмотря на мрачные мысли, всё же на душе у Игоря было намного спокойнее, чем весь последний год до этого. А после известия о том, что с Викой всё в порядке Игорь впервые за много дней спал спокойно. Он разгадал все тайны прошлого, а ей больше ничего не угрожало. Там, ожидая скорую, чувствуя, как бьётся её сердце, он понял, что это и есть самое главное. Самое главное, что есть у него. Что было. Даже если он никогда больше её не увидит, даже если их разделяют толстые стены и решётки, а всё, что ему остаётся — только воспоминания. Воспоминания о её нежных руках нервно перебирающих бумаги на столе, сердито сжатых восхитительных губах, о том, как пистолет в кобуре зазывно и одновременно смешно покачивается на её бедре, когда она решительно отправляется ловить очередного преступника, совсем не думая о своей безопасности. Он помнил каждый миг, каждую секунду рядом — от её, словно она увидела чудо, удивлённых глаз, словно от неожиданности она открыла перед ним всю свою сущность, всю глубину, всмотревшись в которую, выхода уже для него не было. До её взгляда полного не ненависти, но боли и сожаления, что он существует в её жизни и хриплого отчаянного крика о его вине в смерти Королёва. О целой вселенной в её глазах, мире, который они так и не смогли понять и получить вместе, один на двоих. И, если бы, не подхваченные в сырых казённых стенах температура и насморк, Игорь, пожалуй, был бы абсолютно счастлив.        — Соколовский! — звякающий грохот раздался в дверь, скрипнув, охранник открыл маленькое окошечко. — К тебе пришли!        Он, встав спиной к двери, засунул в окошко руки и наручники, щелкнув, неприятно обхватили их. Пройдя по коридору, через три железных решетки, охранники вывели его в комнату для свиданий.  — У тебя час. — предупредил он Игоря, когда расстегнул наручники на спине и снова сковали его руки спереди. Соколовский развернулся к узкому квадратному коридорчику. Стул, пол стены занимает пластиковое толстое стекло. Старая черная телефонная трубка сбоку. За мутным стеклом сидела Родионова, уже приложив телефон к уху. Он сел, и, не сводя с неё глаз, взяв со стены аппарат, сказал:  — Привет.  — Привет. — её губы дернулись улыбкой. Она приподняла ладонь над столом и осторожно опустила снова. Повела плечами, ниспадающие свободно волосы загнулись волной. — Как ты?  — Всё замечательно. Вика. — голос отчего-то перестал его слушаться, стал хриплым, по груди прошло волнение. Она обеспокоенно вгляделась в его глаза.  — Ты заболел? — она махнула расправленной ладонью по направлению к своему лицу. — Глаза красные.  — Так, ерунда. Как твоё здоровье? — он посмотрел на её руку держащую трубку, на запястье отчетливо виднелась багровая полоса. Она попыталась натянуть рукав куртки.  — Хорошо. Послушай, Игорь… — Вика придвинулась ближе к стеклу.  — Ты меня послушай. Вика, я тут думал, ты можешь добиться реабилитации для своего отца. Я знаю, ничего уже не исправить, но может от этого тебе стало бы легче… — быстро выпалив это, он словно хотел избавить её от необходимости решить для себя, зачем она пришла.        Вика приложила согнутую в запястье руку к глазам, еле удерживая ослабшими пальцами трубку. Она не понимала, откуда у Игоря уверенность, что её отец не причастен к убийствам. Хотя сама твёрдо теперь это знала. Родионова, наконец, решила ознакомиться с делом и получив все необходимые документы у Филимонова, выяснила, что первая жертва в городе в 1989 году была в июне, а их семья приехала в город только в августе. Кроме того, после 94 года подобные смерти в мае–июне продолжались вплоть до этого лета и почти все закрывались, как самоубийства. — Прости. — он понял, что наверное никогда так и не научится говорить то, что нужно, а  она, верно, и сама знала, как ей поступить. Игорь, чуть опустив голову, пытался поймать её взгляд.        Вика, взмахнув головой, взяв себя в руки, снова продолжила:  — Игорь, послушай меня, у нас мало времени. Я вчера встречалась с генералом Филимоновым. Он предлагает сделку. Ты должен молчать. Никто и никогда не должен ничего узнать. И завтра ты будешь уже на свободе. Правда, но это уже, наверное, не важно, они сделают так, что ты, как будто никогда и не служил в полиции… Ты сможешь забыть весь этот ужас. — она испытующе смотрела на него. Последнее предложение было от неё, Вика словно давала ему право выбора, возможность начать новую жизнь, в которой нет места её прошлому. Её молчанию и страху, которые так же способствовали такому финалу. Ведь признайся она, поверь в него и себя и всё, может быть, могло бы сложиться иначе. Сама-то она ничего не хотела забывать, теперь у Вики была точка опоры, она знала, что отец ни в чем ни виноват и осталось только простить себя за сомнения. А Игорь всегда будет рядом — в её сердце и мыслях, он стал частью её души, её тенью и этого хватит на целую вечность.  — Да?.. — Игорь даже растерялся, он не ожидал. Конечно, генералу, ещё кому-то невыгодно было, что бы всё вскрылось. Тем более, сейчас такое время, что даже пост министра не защитит от уголовного преследования за былое. Но всё забыть, сделать вид, что ничего не было, молчать… Это молчание и забытые тайны так дорого дались ему и всем этим людям. Нет, он ничего не хочет больше забывать, хочет помнить всегда. Его не будет ни в каких списках, подполковника похоронят с почестями, а о его отце и Игнатьеве, изредка вспоминая, будут говорить, как о людях, которые наделённые упорством и талантами стояли у истоков современного бизнеса. Но забыть её? Словно, всё что произошло, просто сон, марево, а он всего лишь тень от них. Это словно забыть себя, снова потерять часть своей жизни.  — Соглашайся… И ещё… Это тебя должно обрадовать, Женя… — она осеклась, продолжила совсем тихо. — Все документы по компании твоего отца были оформлены на Васильева, он перед смертью написал на меня дарственную. Никакого суда по банкротству не должно было быть, компания уже несколько месяцев принадлежала…моему брату.  — Я рад за тебя.  — Я всё верну, как ты только выйдешь… — он усмехнулся, «Где-то я уже это слышал». Вика поняв, чему он смеётся, покачала головой, сама еле сдерживая улыбку. — Это не смешно, Игорь. Я всё верну… Соглашайся, прошу тебя… — последняя фраза прозвучало почти умоляюще. Игорь закрыл глаза, что бы её голос таким самообманом звучал ближе, из трескучего динамика он слышал, как она неровно дышит, как до него доносится шорох, когда трубка прикасается и скользит по её коже и волосам. Просто слышать было так мало, и он снова открыл глаза. — При одном условии. — Вика немного сместилась, её глаза скрылись за потёртостью на стекле, он чуть наклонил голову вправо, пытаясь найти её взгляд. Это стекло казалось ему таким ненужным, противоестественным здесь и сейчас, если бы не охрана он бы просто вынес его одним ударом. — Говори! — быстро сказала, её глаза стали ещё больше от ожидания, что он сейчас скажет. Игорь, наклонившись ближе к стеклу, немного нагнувшись, прижав плечом трубку к уху, приложил свою руку к стеклу, к его почти гладкой, с царапинами поверхности, он ждал её ответа. «К стеклу не прикасаться!» — донесся окрик из-за спины. Вика резко бросила взгляд поверх головы Игоря, на охранника и её ладонь стремительно, словно она боялась упустить шанс, прижалась с другой стороны. Пластик немного нагрелся, и она могла чувствовать его тепло, разливающееся по всему телу. «К стеклу не прикасаться!» — скорей для формальности снова раздался голос.  — Какое условие, Игорь? — ей казалось, что никого нет вокруг, что они одни в целом мире.  — Когда завтра я выйду, ты будешь ждать меня… — он уже был уверен в её ответе, осталось подождать всего сутки.  — Конечно, буду… — Вика почувствовала, как защипало в глазах. Остались сутки, всего сутки, как она сможет сказать всё, что всегда жило в ней.  — Вик… Не плачь… Всё будет хорошо. — Захотелось прикоснуться к слезинке, стекавшей по её щеке, почувствовать какая она солёная, как горячей влагой растекается на его губах. Она прикоснулась к своей щеке, осторожно провела пальцами… «Время вышло!» — за его спиной стоит человек в форме.  — Тогда до завтра? М-м?  — До завтра…