Пробоины в воспитании

В понедельник Дмитрий Ларин не пришёл в школу. Хованский весь день выглядел растерянным и виноватым до такой степени, что даже обычно беззаботный Кузьма несколько обеспокоился его состоянием и всё спрашивал, всё ли с ним в порядке. – Да на тебе лица нет, братан, – говорит он, когда они выходят курить за школу на большой перемене. – Умер что ли кто? «Лучше бы умер», думает Хованский про себя, но молчит и отмахивается, ковыряя носком ботинка землю под ногами. После занятий Юра какое-то время бессмысленно нарезает круги по дворам, в глубине души надеясь, что встретит Ларина и… что сделает? извинится перед ним за то, что он не ёбаный гомик? пригласит его на свиданку? Что нужно делать в таких ситуациях и нужно ли вообще Юра не знал. Ларин появляется на учёбе через несколько дней: на его скуле широкий пластырь телесного цвета, под которым едва виднеется уже желтеющий синяк. Он выглядит как обычно: холодный взгляд, размеренные жесты и полная безучастность ко всему вокруг. Ничего в его лице не меняется, когда Хованский проходит мимо намеренно близко в тесном школьном коридоре; ни единого звука не срывается с его уст, сколько Хованский не пытается шутить на уроках, тролля учителей особенно глупо и жестко. Для Ларина будто бы больше никого не существует; ни разу за день Юра не видит, чтобы тот обменивался с кем-то не то что словом – даже жестом или взглядом. Факультатив по истории Дима предсказуемо пропускает, не предупредив об этом ни единой души, и на вопрос преподавателя, где Ларин, одноклассники лишь пожимают плечами. – Может, в киноху сходим? – предлагает Черников, поворачиваясь на заднюю парту к Юре и Кузьме. – У Баженова из параллели есть дофига билетов на какую-то русскую комедию с Галустяном. Кир говорит, ему девать их некуда, но не отказываться же. – Почему – не отказываться? – интересуется вдруг обычно тихий Мотор. – Он же вроде как терпеть не может отечественный кинематограф. Выпендривается ещё вечно, мол, сам бы лучше снял, а в итоге – только и делает, что клепает свои видео-рецензии. – Логика такова, – говорит Ник. – Чем больше мест мы займём, тем меньше на сеанс придёт людей за деньги. А следовательно – что? Правильно, меньше сборы. Ну типа: разрушим индустрию говнофильмов общими силами. Кузьма гогочет на весь класс, пряча лицо в сгибе локтя, за что получает строгий взгляд преподавателя, и уже тише, но таким же веселым голосом отмечает, что без их косаря в кассе ФондКино и МинКульт, конечно, обеднеют. После окончания факультатива тема всё ещё остаётся актуальной, но все скорее за, чем против – халявный фильмец, пусть даже и русский – ну а что? Ребята ещё ждут Женю Баженова, продолжая обсуждать прелести российского кино, когда Юра замечает на самом последнем ряду трибуны футбольного поля два одиноких темных силуэта на фоне аляповатых красных скамеек из пластмассы. Юра думает, каким надо быть дураком, чтобы морозить яйца на школьном дворе после окончания уроков. В силуэтах он не сразу разбирает несколько ссутулившегося, будто завернувшегося в свои плечи, Ларина и Соболева, самодовольство которого чувствуется за версту – в его идеально прямой спине и вздернутом подбородке. Понимая наконец, кого он видит, Хованский чувствует что его будто закатывают в вату: теперь голоса приятелей доносятся до него откуда-то издалека, а он только и смотрит на двух парней, увлеченно о чём-то беседующих. Мысль о том, что с ним Ларин никогда не был таким активным, не жестикулировал так, как сейчас с придурком-Соболевым – словно укол. В один момент Юра Хованский превращается во вспышку гнева и негативных эмоций и срывается с места; ему очень хочется, конечно, подойти к этим двоим, схватить Соболева за грудки, как тогда в столовой, и трясти, пока не выйдет вся дурь. А Ларина утащить за шкирку с собой и отпинать по почкам – ибо нехуй! герой, блядь, любовник! По факту же взбешенный Хованский просто удаляется быстрым шагом под крики школьных друзей, сжимая кулаки в карманах куртки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Негатив клокочет в нём, и он уже не может разобрать, где ревность и гнев, где задетое самолюбие, а где стыд и отвращение к себе за какие-то чуждые для него эмоции. Состоящие почти целиком из матов крики и свист заставляют Диму Ларина поднять взгляд, которым до этого он так тщательно изучал ржавчину на перилах трибун. Он успевает увидеть лишь то, как Юра скрывается за воротами. Это вызывает у него смешанные чувства, но он не показывает этого – точно не рядом с Соболевым. – В общем, я могу рассчитывать на твой визит? – Коля улыбается так правдоподобно-искренне, что Ларину становится не по себе. – Я уже сказал, – после паузы говорит Дима. – Я приду. Соболев вполне доволен ответом, и на лице его Ларин видит эмоцию, которую не может разобрать, но которая пугает его. Уходя, Соболев чуть похлопывает Диму по плечу и подмигивает ему. Дима остаётся сидеть на трибуне и смотреть на пустой школьный двор с грустной усталостью.