Две стороны одной сказки

      Моррис дрожал от лихорадки и холода, один-одинёшенек в страшном лесу. Смеркалось и вдалеке уже были слышны первые завывания волков.       — Белль… — пробормотал он, горестно свесив голову, — как же мне помочь тебе, мой мальчик… Внезапно его отвлёк какой-то посторонний шум, который явно не вписывался в разнообразие звуков леса. Это была поступь грузовой лошадки, за которой катилась по неровной лесной дороге повозка, поскрипывая осями колёс.       — Эй! Кто там? — позвал Моррис, вскинув голову, но не особо надеясь на то, что его слабый голос кто-то услышит, — помогите! Вот скрип колес затих, а лошадь остановилась. Старик провел еще минуту в томительном ожидании и волнении: услышали его или нет, а затем перед ним возник Лефу. Омега был бледен и вопреки обыкновению не улыбался, а за его пояс был заткнут мушкет. Очевидно, он полагал, что ближе к вечеру имеет все шансы встретиться с волками в лесу, а потому перед поездкой заскочил за оружием. Лефу встал на одно колено и стал молча отвязывать Морриса, стараясь не смотреть тому в глаза.       — Лефу?.. — пробормотал Моррис, а затем окинул пространство за его спиной взглядом, явно кого-то высматривая, — я знал, что ты куда разумнее и добрее твоего друга, но не был уверен, что ты решишься поступить правильно вопреки его воле. — Добавил старик, улыбнувшись. Он хотел ещё что-то добавить, но зашёлся мучительным кашлем и задрожал от озноба, едва не повалившись на бок.       — Вот только не начинай проповеди читать… и без того паршиво, — буркнул омега, помогая Моррису подняться. Он перекинул его руку через плечо и потащил к повозке. Несмотря на свой скромный рост Лефу был весьма выносливым (на войне он не раз вытаскивал раненных товарищей с поля боя), а потом без труда дотащил больного старика до повозки и усадил на пассажирское сидение. Затем он пересел на козлы и развернул нервничающую лошадь. Та явно учуяла волков поблизости, а потому сходу перешла на рысь, торопясь убраться из лесу как можно быстрее.       — Тебе нельзя высовываться, понял? Ну, какое-то время сиди лучше дома… — прервал тишину Лефу, полуобернувшись к Моррису. — Я… я что-нибудь придумаю. И постараюсь уладить. Но если ты вздумаешь кому-то рассказать о том, что произошло, ты плохо кончишь.       — Лефу, не беспокойся. Я благодарен тебе за то, что ты вернулся. И я… я ведь всё вижу. Я ничего не скажу о том, что сделал Гастон. Я не хочу разбивать тебе сердце, — проговорил Моррис, усевшись на дно повозки и облокотившись о борт. Заметив недоумение на лице коротышки он мягко, по-отечески улыбнулся.       — Ты ведь так любишь его, Лефу, трудно это не заметить. Но ты слишком долго потакал Гастону во всём, и в итоге он начал превращаться во что-то страшное и злое. Я уверен, что раньше он не был таким. Такой человек как ты не смог бы полюбить изначально дрянного человека. Да таких и не бывает почти. У каждого в жизни есть момент, когда ещё можно вернуться ко свету. Сегодня ты спас Гастона от шага в кромешную тьму, но надолго этого не хватит. Лефу нахмурился, озадаченно и даже как-то испуганно смотря на старика. Он и думать не мог о том, что старый лунатик Моррис, оказывается, вообще что-то знает об окружающих его людях. Да еще и может попасть так точно в цель! Да о чувствах Лефу не знал никто, ни одна живая душа!       — Что ты несешь, старик… — начал было шипеть на него омега, но затем его плечи поникли, а глаза наполнились слезами. — Какого черта вообще… ты же просто местный сумасшедший! Лунатик-Моррис, посмешище… откуда ты… Он отвернулся, пытаясь незаметно вытереть слезы, но его вдруг прорвало. Слишком долго он молчал, слишком долго сдерживался и ни с кем не делился ни одним из своих переживаний, а ведь их было немного. Каждый день он подавлял обиду, горе, печаль, досаду, ревность, и, самое главное, любовь, чтобы нацепить на лицо маску веселого шута и подпевалы Гастона. Он так привык все это делать, что открыться человеку оказалось чудовищно болезненной задачей.       — Он… он потрясающий, — выдавил сквозь слезы омега, до боли стискивая поводья. — Ты ничего не понимаешь, все не так просто. Мы друзья с самого детства… он тогда спас меня от деревенских мальчишек. Они любили издеваться надо мной, потому что я был очень толстый и смешно плакал. Но в тот раз они зашли слишком далеко — заманили меня играть в жмурки. Я обрадовался, решив, что они решили подружиться со мной, а оказалось, что они просто хотели заманить меня в ловушку. Я не заметил ямы, застеленной ветками, и провалился туда, а они собрались вокруг и стали дразнить меня. Я мог дотянуться до краев ямы, но не мог вылезти, потому что не умел подтягиваться… им это казалось очень смешным. Но тут появился Гастон… он сразу понял, в чем дело, и расшвырял этих мальчишек, как щенят. Он уже тогда был куда больше и сильнее их… а потом он помог мне выбраться и ничего не сказал по поводу моего смешного облика или слабости. Он был таким… добрым. И сразу стал дружить со мной, хотя остальные пытались смеяться над ним за то, что он связался с «никчемной свиньей Лефу». Но он просто бил их, и они стали бояться дразнить меня… да и на войне. Вы знаете, скольких наших товарищей он спас? Он был очень храбрым, рвался в бой и бежал впереди всех… я не представляю, как им можно было не восхищаться… у него просто не было отрицательных качеств, он был совершенен. Он сделал паузу, а потом продолжил, понурив голову:       — Ясное дело, что у меня не было шансов… где он, а где я. Я мог только смотреть и завидовать тем, кто удостаивался его внимания в… романтическом смысле.       — Ты не прав, Лефу, — проговорил Моррис негромко. — Гастону повезло, что он встретил тебя. Кто ещё так преданно и самозабвенно любит его? Кто пошёл за ним даже на войну, хотя омеги обычно держатся от таких вещей подальше? Ты, Лефу. Ты очень храбр, у тебя огромное сердце и железная сила воли, которые ты зачем-то прячешь ото всех, а в особенности от того, кого любишь. Но Гастон не один виноват в том, что стал таким. Ты избаловал его словно ребёнка. Ты ближе всех к нему и если бы захотел мог бы иметь на него огромное влияние. Но ты боишься, что стоит тебе сказать что-то поперёк его слова, как он прогонит тебя. Это не так. Гастон без тебя не справится, Лефу и только ты можешь вернуть ему человеческий облик. Но нужно набраться уверенности и смелости.       — Нет. нет, прекрати! — вдруг заорал Лефу, резко обернувшись к Моррису. Его лицо исказила гримаса боли, а мокрые глаза смотрели яростно. — Перестань нести чушь. Ты ничего обо мне не знаешь, я совершенно никчемный. Без Гастона я просто не справлюсь, меня попросту не станет. Я не представляю, что будет, если он велит мне убираться… а он непременно сделает это, откройся я ему. Я… я просто не смогу жить. Похоже, омега говорил совершенно серьезно и нисколько не преувеличивал.       — Я слишком многое терпел для того, чтобы все потерять. И всех этих чертовых шлюх… и твоего гребаного сынка с его закидонами… ох, как же я его возненавидел за то, как он вертел хвостом и набивал себе цену. Пожалуй, я даже рад, что он исчез… так, хотя бы, я получу еще немного времени, которое смогу провести с Гастоном. Он всегда добивается своего, так что рано или поздно он в любом случае женится на Белле, но до тех пор… я смогу быть рядом с ним. Моррис ничего не ответил на это. Лефу напомнил ему о сыне и старик опустил взгляд, умолкнув. — Белль… я освобожу тебя… — пробормотал он, проваливаясь в болезненную дремоту. Больше Моррис с омегой не разговаривал, лишь периодически заходился кашлем, но не проронил ни слова на всём протяжении их пути.       Когда они подъехали к дому изобретателя было уже далеко за полночь и улицы были пусты, а значит никто из дружков Гастона не смог бы заметить их и рассказать о своеволии, которое допустил Лефу. Но омега все равно жутко нервничал, постоянно оглядываясь по сторонам и стараясь как можно быстрее затащить совершенно вымотанного старика в дом. Наконец, он уложил Морриса в его мастерской на кровать и выглянул в окно. Вроде все было тихо, а в окнах соседних домов не горел свет: значит, их приезд не привлек внимания соседей и слухов можно не опасаться. Омега вернулся к старику и нахмурил брови, осмотрев его. Тот был совсем плох… однако вызывать лекаря было слишком опасно. Да и тратиться Лефу не слишком хотел.       — Черт, так ты тут помрешь, — проговорил он задумчиво, а затем ушел на кухню, чтобы приготовить больному поесть. Вернулся омега уже с тарелкой куриного супа и отваром лечебных трав, которые нашел в одном из ящиков. Повезло, что эти лунатики хотя бы лекарства хранили. Он помог Моррису переодеться в домашний халат, усадил его и стал кормить. Худое тело старика била дрожь, он был очень горячим и с трудом дышал.       — Н-да, дело дрянь. Похоже, мне придется к тебе каждый день приходить… иначе ты так долго не протянешь. Но я смогу делать это только ночью, чтобы Гастон ни о чем не догадался. Моррис, который ничего не ел вот уже два дня, с готовностью поглощал угощение из рук прихвостня человека, который привязал его и оставил умирать в лесу. Но таков уж был нрав изобретателя: он прекрасно видел людей, их мотивы и умел прощать, а так же быть благодарным.       — Спасибо, Лефу… ты так добр ко мне. Я уже говорил, что у тебя золотое сердце, — проговорил он, когда с супом было покончено. Много старик съесть не смог, но по крайней мере теперь ему не грозило умереть от истощения. — Конечно, я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы. И ещё, я хотел сказать, что Белль никогда не пытался набить себе цену. Он не такой, поверь. Мой сын такой же странный «лунатик» как и я, его куда больше интересуют книги, чем наша приземлённая жизнь. Лефу криво усмехнулся, вручив Моррису чашку с отваром и отставив тарелку.       — О, это прекрасно. И желательно, чтобы все так и оставалось. Потому что лично меня книги не интересуют в отличие от приземленной жизни. Меня вполне бы устроил обычный быт, пирушки, веселье и уютный уголок. И, конечно же, нарожать детишек любимому человеку. Но увы, жизнь весьма несправедливая штука… Он жестко усмехнулся и поднялся с постели, накрыв старика одеялом.       — Я пойду, а ты постарайся поспать. С этими словами он поднял ключи со стола и вышел прочь, заперев Морриса снаружи. Он не доверял ему и боялся, что тот может пойти рассказывать горожанам о том, что сделал Гастон.