P.S: Лети

Чёрный… Сон именно такой. Не подернутый дымкой сладкого бреда, а чёрный и реальный до жути. Внутренний голос — самый главный в жизни мудак — о чем-то вопит во всю глотку. Но кто его слушает?! Смысл рвать когти, когда ничего не грозит. Шкура цела — на нервы пофиг! Хотя, нет, не пофиг! Просто тумблером вовремя не успеваешь щелкнуть или не хочешь, ну, а потом уже поздно. Если даже в реальности мозг работает с перебоями, то что говорить про dream world. Коридор длинный, но не как в популярных ужастиках. В них вообще черт ногу сломит в локациях. Чудеса инженерной мысли или бред режиссера? Бежишь, пока не найдёшь выход. Или сдохнешь, что более вероятно. Зато тут не светит ни то, ни другое. Светят только лампочки на потолке, но и те как-то слабо и холодно. «Здесь нет тепла…» Странная фраза. Каждый раз, когда хоть немного на ней сосредотачиваюсь, в виски словно гвозди вгоняют. И откуда она взялась такая? «Красная кнопка». Фиг поймёшь для чего, но и нажимать ссыкотно. Мало ли… Фоном слышится гул машин, шорох ткани, пение какой-то там птицы, иногда в эту кашу нагло вклинивается чей-то голос, разбавляемый гулом ветра — похоже, снова на ночь окно не закрыла. Но сон утягивает все дальше, а я то ли в нем, то ли ровно посередине. Один неверный шаг, и сломается. Глаза откроешь и ничего не вспомнишь. Иду как по канату, осторожно, выверено. И вроде ситуация под контролем, но что-то все равно мешает, тонкими струйками зудит под кожей. Горячими, как чьи-то ладони… …Знакомые ладони — потому и не оборачиваюсь — мягко накрывают мои глаза. Под веками взрывается сноп белых искр. Губы растягиваются, но не в улыбке. Разум узнает, а тело отвергает. — Соскучилась? — близко-близко. Озноб по шее. Пульс стучит где-то в ушах, накатывает волной, отступает. Слегка откидываюсь назад. — Где ты был? — Я всегда здесь, Фурин, — первый слог имени выходит гортанным, не таким, каким должен быть, каким его жду. — Я всегда жду. Ладони плавно опускаются на плечи, цепляются за ворот футболки, прокатываясь по голой коже. Тело встряхивает, как от разряда. Резкий разворот. Лицом в грудь, в душное тепло, щекой по шершавому подбородку. — Врешь. Пальцы на шее. Гладят и слегка сдавливают. Их бы стряхнуть сейчас и сбежать. И ещё что-нибудь сделать. Всякое. И так много, так ясно, так больно и сладко разом, что становится не по себе. Ловлю взгляд — тяжёлый, тёмный. Цвет глаз не разобрать. — Разве? Дыхание на лице. Вся обмерзаю, как ветром обдуло. «Поздно…» — вздыхает внутренний голос. «Поздно…» — соглашаюсь с ним я. В голове все прыгает и пляшет. Можно еще успеть закричать, вцепиться в запястья, извернуться, ребром ладони прямиком в подбородок. Разорвать сон к чертовой матери, как лист бумаги. «Нельзя. Потому что круг снова замкнётся. Потому что завтра будет все с начала. Нельзя!» — Где мы? — Ты знаешь. В темноте мелькают белые зубы. «Знаю?» Закрываю глаза, мыслей нет, внутри пусто. Тянусь. Воздух как кисель, пальцы с трудом прорываются. «Знаю…» Левая щека… Ещё несколько сантиметров. Ногтями в рыхлую кожу. «Не смотреть!» Три длинные влажные дорожки. «Не чувствовать!» Теплые капли на подушечках пальцев, холодные капли вниз по вискам. — Знаю! Незаметная трещинка на стекле пускает кривые отростки, разрастается, напоминая сеть. — Это — сон… — Уверена? Нитки липнут к телу, словно клеем измазаны. — Ты по другую сторону. — Как и ты, девочка. — Голос громкий, не чета собственному, — Как и ты… Шкуру вздёргивает мурашками. Пол под ногами ходит, и единственная опора — ледяная удавка на шее. — Холодно… — мысли прочь с губ. Сухой смех в ответ царапает слух, как наждака. — Здесь нет тепла. Удавка затягивается до предела. Отчаянный крик заглушает хруст. Стекло брызгает крошечными осколками. Тысячи острых игл. Тысячи жал в кожу… Больно! — И никогда не будет… «Брат!» Чёрный… Цвет ночи, бродящей по комнате. Футболка насквозь пропиталась потом. Душно. Даже с распахнутыми настежь окнами. Сердце мечется где-то в горле, я с трудом сглатываю его обратно. Телефон на столе загорается крохотным светлячком. Протягиваю к нему дрожащую руку. Забитая новостная лента и ничего более. Совсем ничего, за что можно было бы зацепиться. Никого… Нахожу глазами книжку-иконку. Список контактов не такой уж и длинный. До последнего имени всего пара прокруток. А дальше? Нажать на вызов не сложно. Выдержать череду длинных гудков — тоже. Сложнее услышать на другом конце голос и не сорваться. Не разреветься, плавно переходя в истерику, потому что это совсем уже дно. Большой палец замирает в нескольких миллиметрах. Ни туда, ни обратно — долбанная беспомощность. Но пусть будет, пусть будет хоть что-то. Нормальная частичка ненормального мира. Только себя не обманешь, но можно лечь обратно в истерзанную кровать, осторожно нажать на потухший экран и смотреть на ряд синих цифр. Три минуты — столько работает авто-подсветка. Потом нажать снова, и ещё, и ещё, и так до бесконечности. Пока синий не превратится в серый, не сольётся в сплошную линию, не исчезнет, перебитый противным жужжащим звуком. Пальцы на ногах и руках, каждая мышца в теле и даже внутренности — все сжимается в один тугой узел. Смотрю на пришедшее сообщение и не понимаю. Не бывает такого. Как в чудной детской сказке. — Что это? Дурацкий смайлик — комочек риса в ленточке нори. «Онигири? Серьёзно, Оикава?» Накрываю лицо подушкой и ору в неё. Долго. Потом отбрасываю в сторону и просто дышу ночным воздухом. В комнате странно светло, и рисунок на потолке чёткий-чёткий. Неправильно все это, так же нельзя. Невозможная, запретная, безграничная магия. Как охранные сутры — не пройдёт никто. Нервно смеюсь, зажмурившись. Нет такой силы у нелепого смайла. Нет такой силы у сообщения. Зато есть у человека. Сдергиваю с себя футболку, простынь такая прохладная. Тело лихорадит, как во время гриппа. — Спасибо… — говорю в ночь, зная, что никто не услышит…

***

— Спасибо! — говорит утром Том, и слышат все. Реагируют лишь по-разному: Мей щурится, в глазах на самой непроглядной глубине плещется смех, я хмурюсь, уши и щеки горят, как у малолетней, но взгляд упрямо не отвожу. Том смотрит мягко, не давит, не спрашивает, но уж лучше б спросил, наорал, в конце-то концов. Чтобы не так стыдно было, и совесть, падла такая, нос не высовывала. Украдкой кошусь на любимую тетушку, вздыхаю — здесь спасения искать не стоит. Хитрая женщина давно поставила для себя крестик: «Не лезь к ребёнку — и так хлебнула!» Шторку задернула и не суётся. «Расти, принцесса, на воле-вольной.» Вот принцесса и росла втихаря, и цвела, и выцвела в карасуновское чёрное, и в совсем не девчачьи привычки, и во взрослые нехорошие игры на школьных крышах. Героически запихиваю в желудок третью ложку мюслей. «Зря ты, Мей, молчала.» — Ладно. — Том поднимается и треплет меня по волосам (Что с тебя взять, мелкая?!) — Здесь рис и овощи, постарайся съесть половину. — тетя ставит коробочку рядом (Как же ты выросла, детка!) Том тяжело и как-то даже ласково вздыхает, потом достаёт из шкафчика банку с зёрнами. — Латте и Мокко? Счастливое «Да!» от женского коллектива. Смеёмся. Становится легче. Вопрос не решён, но милосердно отправлен на дальнюю полку. До лучших времён. За то и люблю! Том возится с кофемашиной. Настоящей, не какой-то там ерунденью из маркета. В годы студенчества он работал баристой в каком-то баре, с Мей так и познакомились. За чашечкой идеального кофе. Подпираю ладонями подбородок. Вот оно! Улыбки, незаметное касание рук, одежды, взгляды — такие незначительные — важные! — мелочи. Смотришь на них, и верится в светлое, доброе, вечное. Словно не в универе судьба свела, а ещё до рождения расписала, кто с кем и по какому тарифу. Сложно объяснить, но бывает же: «Такое! Настоящее! У кого-то!» И горько, и сладко, и завидно, и хорошо. И плевать, что у самой на личном полное — беспросветное. «Бывает же!»